Книга Чесночные баллады, страница 40 – Мо Янь

— Сестричка, у тебя сердце доброе, как у Будды. – Старший брат встал рядом с ней. – А доброе сердце достойно добрых вестей. Сестричка, и для тебя наступят добрые деньки.

У старшего брата изо рта несло побегами чеснока – запах, показавшийся ей крайне отвратительным.

За обедом вся семья проявляла к ней особую теплоту. Цзиньцзюй догадалась, что это точно после того, как старший брат отчитался о ее поведении утром. Под конец осени много дел надо было переделать, даже обидно, что человеку не дано разделиться на две половинки, чтобы все успеть, да и не было ни у кого сил ежедневно держать Цзиньцзюй под замком.

После обеда она по собственной воле пошла за водой к колодцу, отец и мать пристально посмотрели на нее, но ничего не сказали. Принесла одно коромысло воды – перелила в чан. Собралась она во второй раз, и отец и мать выдохнули, посчитав, что дочь поняла, как ей доверяют.

Цзиньцзюй же надеялась у колодца столкнуться с Гао Ма.

Не с Гао Ма она у колодца столкнулась, а с несколькими соседями. Ее поприветствовали с необычайным радушием в глазах, но, если подумать, ничего необычного в том и не было. «Может, это я робею», – предположила она.

Прийдя к колодцу за третьим коромыслом, Цзиньцзюй столкнулась с женой Юй Цюшуя, соседа Гао Ма. Это была женщина за тридцать лет, крепкого телосложения, с высоко вздернутой грудью, верхушки которой дрожали под кофтой. Когда они встали напротив друг дружки и согнулись, чтобы зачерпывать воду из колодца, жена Юй Цюшуя тихо проговорила:

— Гао Ма попросил у тебя спросить, изменила ли ты вашему плану.

Сердце Цзиньцзюй сжалось, она шепотом спросила:

— А он?

— Он нет.

— Тогда и я нет.

— Отлично! – отозвалась жена Юй Цюшуя. Она подняла голову, осмотрелась по сторонам и тут же кинула в ноги Цзиньцзюй клочок бумаги.

Цзиньцзюй, продолжая зачерпывать воду, попутно подхватила бумажку и убрала ее к себе в карман.

Во второй половине дня она сказала, что у нее разболелся живот и что ей не хочется идти в поле. Отец смерил ее подозрительным взглядом. А старший брат добродушно сказал:

— Пусть отлежится дома.

Цзиньцзюй скользнула к себе, прикрыла дверь, достала клочок бумаги – даже в разговорах с родителями все ее мысли концентрировались на этой одной бумажке. Теперь она осторожно развернула ее. Руки немного дрожали. Она сама слышала, как сильно сопит, а через дверной зазор, похоже, еще прорывался холодный ветер. Она тотчас же сжала бумажку в руке и резко отворила дверь. В комнате старшего и второго братьев никого не было. Во дворе эхом отдавалось мощное «шлеп-шлеп». Она бесшумно прошла в среднюю комнату и выглянула во двор. Под ясными лучами осеннего солнца мать гладкой пурпурной скалкой отбивала груду колосьев. На спине у матери проступил обильный пот, кофта из сетки от комаров приставала к телу, а поверх нее налип целый слой золотистой пшеничной пыли.

Наконец Цзиньцзюй развернула бумажку, выровняла ее и с трудом разобрала написанные на ней значки^[50]: «Завтра днем жду тебя на кукурузном поле, бежим!»

Слова были написаны шариковой ручкой, от пота они расплылись.

Много раз Цзиньцзюй подходила к краю кукурузного поля и много раз отступала от него. Осенний ветер прямодушно выуживал влагу из перезревших растений. Кукуруза Гао Ма нервно колыхалась, а соевые бобы на наделе ее семьи уже начали щелкать и лопаться. Старший брат и отец шли впереди и косили перед ней. Старший брат все время жаловался на восьмого дядюшку Яна, что не надо было в самый разгар работ уводить второго брата к себе домой катать брикеты. Отец недовольно проговорил: