Книга Чесночные баллады, страница 38 – Мо Янь

Вслушиваясь во все приближавшиеся шаги, она закутывалась во мрак одеяла и дрожала всем телом.

В мгновение ока на дворе наступил конец восьмого месяца по лунному календарю, родители и оба брата ослабили надзор за ней, по вечерам ворота уже не закрывали на засов, а днем ей давали покидать дом. Старший брат относился к Цзиньцзюй с особой мягкостью, незадолго до этого он купил ей обувку из свиной кожи. Она даже не посмотрела на обновку, а сразу закинула ее за изголовье кана.

В первой половине дня двадцать пятого числа восьмого месяца старший брат обратился к Цзиньцзюй:

— Сестричка, не отсиживайся дома, пойдем со мной бобы уберем, второй брат сегодня для семьи начальника Яна угольные брикеты катает, а я один не управлюсь.

Цзиньцзюй подумала, взяла серп и пошла за старшим братом.

За те два месяца, когда она не покидала комнату, поля преобразились. Соцветия гаоляна высохли на солнце, обретя темно-красный цвет; кукуруза обратилась красными лентами; бобовые листья сплошь побурели. Лазурные небеса отдалились от земли, гора Малого цикла, синевшая в самом конце угодий, напоминала сломанное опахало. В воздухе носилось тиканье птиц из гнезд, и звуки эти были настолько скорбные, что у Цзиньцзюй под ложечкой засосало.

Старший брат сгибался в пояснице и косил бобовые, хромая нога чудаковато тащилась за ним, глядеть на это было выше сил Цзиньцзюй. Хромота брата тесно переплелась с ее собственной судьбой, за два месяца заточения девушке много раз снилось, как эта хромая нога давит ей на грудь, затрудняет дыхание, по пробуждении Цзиньцзюй обнаруживала, что ее глаза полны слез.

С бобовым наделом ее семьи соседствовал кукурузный надел Гао Ма. Кукуруза вся уже поспела, но ее еще не собрали. Гао Ма! Гао Ма, куда ты запропастился… Ей вспомнилась картина из прошлогоднего лета: высокий, полный задора и сил Гао Ма свистит, беззаботно идет к ней, бросает несколько фраз и берется помогать ей с жатвой. Его голос и облик с готовностью возник перед ее глазами. От все накатывавших и накатывавших мыслей о нем сердце снова задрожало. В ушах Цзиньцзюй закрутился тоскливый влажный отзвук, которым ответила голова Гао Ма, когда по ней заехали табуретками старший и второй братья. Если бы она собственными глазами не видела эту сцену, то Цзиньцзюй даже и вообразить не могла бы, что с виду всегда добродушный старший брат может быть настолько бессердечным.

— Сестричка, если ты подустала, то сходи на край поля, отдохни, братец и один потихоньку управится.

Лицо старшего брата скривилось, в уголках глаз выступили глубокие морщины, глаза посерели, выглядел он и омертвелым, и подавленным. Однако за отупелостью в его чертах скрывалось нечто, что Цзиньцзюй ясно ощущала, но не могла на словах объяснить, и напоминало это нечто хромую ногу, которую таскал за собой старший брат. Это нечто покрывали сплошные рубцы, оно недополучило в росте и развитии. Это нечто было несчастьем, а несчастье вызывает жалость; это нечто было и уродством, а уродство вызывает отвращение. К старшему брату она питала те же чувства, что и к его искалеченной ноге, временами – жалость, временами – отвращение. Жалость, помноженная на отвращение, отвращение, помноженное на жалость, – запуталась она в двойственных чувствах.