Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 157 – Мо Янь

— Что с ней случилось?

Отец опустил голову и сказал:

— На самом деле и болела-то несерьезно, понос, три дня – и все… умерла…

Лицо матери подобрело, но все же она с ненавистью сказала:

— Возмездие, это небесная кара для вас!

Мать зашла во внутреннюю комнату, открыла шкаф, достала пачку сухих печенек, разорвала маслянистую упаковку, вынула несколько штук и протянула отцу:

— Пусть поест.

Отец покачал головой и отказался.

Мать немного смутилась, положила печенье на кухонный стол и сказала:

— Какая бы женщина ни попала в твои руки, ей не будет хорошей смерти! Я до сих пор жива только потому, что мне повезло!

— Я виноват перед ней и перед тобой, – ответил отец.

— Тебе не нужно ничего мне говорить, я все равно не стану слушать. Даже если у тебя язык отвалится, я не буду с тобой жить. Хорошая лошадь не возвращается на старое пастбище. Если у тебя есть воля, я тебя все равно не удержу.

— Мама, позволь папе остаться… – взмолился я.

— Не боишься, что он продаст наш новый дом и все проест? – усмехнулась мать.

— Ты права, хорошая лошадь не возвращается на старое пастбище, – горько улыбнулся отец.

— Сяотун, пойдем в харчевню, поедим мяса, выпьем вина, – сказала мать. – Мы с тобой мучились пять лет, сегодня пора насладиться!

— Не пойду! – ответил я.

— Ублюдок! Не жалей потом! – сказала мать, развернулась и пошла прочь.

Некрашеная шуба из овчины, что была на ней еще недавно, куда-то пропала, черную шапку из собачьего меха она тоже сняла. Теперь на ней было синее вельветовое пальто, из-под воротника которого виднелся высокий воротник того красного синтетического свитера, что жалился током. С прямой спиной и несколько демонстративно поднятой головой, она шла вперед легкими шагами, словно кобыла, только что подбитая новыми подковами.

Мать вышла за ворота, и мне на душе стало гораздо легче. Я взял с печки жареную булочку и протянул девочке. Та посмотрела на отца, отец кивнул, девочка взяла булочку и принялась жадно грызть.

Отец достал из-за пазухи два окурка, выпотрошил их, завернул в клочок старой газеты и поджег от печки. Сквозь синий дым, выходивший из его ноздрей, я смотрел на его седые волосы, на бороду с проседью, на его обмороженные, покрытые язвами уши, из которых сочилась желтая жидкость, и вспоминал былые времена, когда мы с ним ходили на гумно оценивать коров, вспоминал, как мы ели мясо в харчевне Е Лоцзы, и меня переполняли разные чувства. Чтобы сдержать слезы, я отвернулся и перестал на него смотреть. Вдруг я вспомнил про миномет и сказал:

— Папа, мы теперь ничего не боимся, отныне никто не посмеет нас обижать, у нас есть пушка!

Я побежал во флигель, отодвинул груду старых картонных коробок и поднял тяжелую опорную плиту миномета. Выпятив живот, я с трудом дошел до двора и бросил плиту у входа, после чего аккуратно установил. Отец, держа за руку девочку, вышел из дома и спросил:

— Сяотун, что это ты принес?

Мне было не до ответов на его вопросы. Я потрусил обратно во флигель, вытащил такую же тяжелую треногу и поставил ее во дворе рядом с опорной плитой. В последний раз я вынес гладкий ствол миномета. Я установил треногу, смонтировал ствол на треноге и плите. Мои движения были быстрыми и отработанными, словно у обученного артиллериста. Я отступил в сторону и с гордостью сказал отцу: