Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 154 – Мо Янь

Пять лет разлуки, ежедневная тоска, каждый раз я представлял, что возвращение отца будет грандиозным, но на самом деле оно оказалось таким обычным и простым. На нем не было шапки, к его жирным спутанным волосам прилипло несколько соломинок, и в волосах девочки тоже запуталась солома, словно они только что вылезли из стога сена. Лицо отца было немного одутловатым, уши покрыты обмороженными пятнами, на подбородке росла полуседая щетина. На его правом плече висела объемистая желтая брезентовая сумка, к ремню которой был привязан белый эмалированный стакан. На нем висела старая засаленная военная шинель, на груди не хватало двух пластиковых пуговиц, но нитки, на которые они были пришиты, все еще торчали, и на ткани все еще отчетливо виднелись следы от пуговиц. Он был в брюках неопределенного цвета и в высоких кожаных сапогах, почти новых, доходивших ему почти до колен. Хотя на голенищах налипла желтая грязь, их верхняя часть блестела, как лакированная. Высокие сапоги отца мгновенно всколыхнули в моей памяти его былую славу. Не будь этих сапог, тем утром он показался бы мне блеклым. Девочка, которая, спотыкаясь и пошатываясь, бежала рядом за ручку с отцом, была в красной вязаной шапочке, на макушке которой болтался пушистый помпон, подпрыгивавший в такт ее бегу. На ней был просторный темно-красный пуховик, подол которого почти касался земли. Большая одежда делала ее похожей на надутый мячик, и бежала она тоже словно мячик катился. У девочки было смуглое лицо, большие глаза и длинные ресницы. Эти глаза мгновенно напомнили мне отцовскую любовницу – заклятого врага матери – Е Лоцзы. Я не испытывал к Е Лоцзы ненависти, наоборот, даже питал к ней симпатию. До того как она сбежала с отцом, я очень любил играть в ее харчевне. То, что у нее я мог есть мясо, было одной из причин моей симпатии, но не единственной. Я чувствовал, что она ко мне очень добра, и после того как узнал, что она – любовница отца, почувствовал особую родственную близость.

Я не закричал, не бросился к нему в объятия сломя голову, чтобы рассказать обо всех страданиях, которые перенес после его ухода, как много раз себе представлял. И матери не сообщил о его прибытии. Я просто отскочил в сторону от ворот и застыл, как оцепеневший часовой. Мать, увидев, что ворота распахнуты, ухватилась обеими руками за руль и направила свой трактор, огромный, как гора, к выходу. Как раз когда она выравнивала его, чтобы проехать через ворота, отец с девочкой оказались прямо возле них. Отец неуверенным голосом крикнул:

— Сяотун?

Я не ответил, мой взгляд был прикован к лицу матери. Я видел, как ее лицо внезапно побелело, глаза словно замерзли, взгляд остановился. Трактор, как слепая лошадь, врезался в угол стены у ворот. Затем она, словно подстреленная птица, соскользнула с сиденья водителя.

Отец на мгновение остолбенел, его рот то открывался, обнажая пожелтевшие зубы, то закрывался, скрывая их; и снова открывался, и снова закрывался. Он смотрел на меня виноватыми глазами, словно ища помощи. Я поспешно отвел взгляд. Я видел, как он поставил сумку на землю, отпустил руку девочки и неуверенно направился к матери. Подойдя к ней, он снова оглянулся на меня, и я снова постарался избежать его взгляда. Наконец он наклонился над матерью и поднял ее, сидевшую возле машины. Взгляд матери все еще был застывшим, она растерянно смотрела на отца, будто изучала лицо незнакомца. Отец то открывал рот, оскаливая зубы, то закрывал рот, пряча зубы, из горла его вырывалось неуверенное покашливание. Вдруг мать протянула руку и полоснула его по лицу ногтями, а затем вырвалась из его объятий, развернулась и побежала в дом. Ее ноги словно лишились костей, казались мягкими, как лапша. Она бежала, раскачиваясь, спотыкаясь, едва волоча их. Вбежав в наш большой дом с черепичной крышей, она громко хлопнула дверью; от сильного удара одно стекло выпало и разбилось на куски. После мгновения тишины дом взорвался протяжным воем, за которым последовали прерывистые рыдания.