Книга Рядом с солью, страница 56 – Кэтрин Ваз

— Это совершенно прекрасно, – сказал Аугусту, смежив веки. Он поцеловал кулак, который образовали их сжатые руки. Двадцать девятое марта будет выжжено в ее костях. Он пригласил ее понаблюдать за ним на последнем берегу, чтобы все остальные грядущие смерти, и ее собственная, не пугали ее так сильно.

— Sonhos cor-der – rosa, Pai, – сказала она. – Deus o abençoe, e o faça um santo muiiiiiito grande. Boa noite.

— Я люблю тебя. Ты моя жизнь, Мария-Кэт. Какое это было чудо.

— Папа, я тоже тебя люблю, – сказала она около пугал-клубник и спящих наперстянок, которые предстояло распутывать уже ей. Она сдержалась, чтобы не закричать, но плач ее был громким. – Отец! Ты мой единственный, единственный отец. Ты же знаешь это, не так ли? – Сжимая их соединенные руки. – Отец, мать, все. Только ты!

И затем его последнее слово:

— Да.

* * *

— Надеюсь, дом был вам небольшим утешением, – сказал Эдвард.

Мария лежала на своей койке рядом с папиной, ее мускулы застыли, она не повернулась к нему лицом. Уорд на цыпочках пробрался в оранжерею, он пах неделями путешествия. Оросительная труба лопнула, потому что Кэт оплакивала отца и не починила ее.

— Мэри?

— Уходите.

— Работа ваша, если хотите. Вы ели?

— Нет.

Папа хотел, чтобы его похоронили в прерии, чтобы он встречал сезон полевых цветов. Она заручилась помощью врача, чтобы позаботиться о том, что называлось «организацией», но католический священник не позволил похоронить папу на ничейной земле. Она разгневалась на него, но ее отец в сосновом ящике отправился отдыхать на кладбище Оук-Ридж. Службу провел пресвитерианский священник, пришла Перпетуя Родерик.

— Я буду платить вам его зарплату, два доллара в день. – Уорд положил руку ей на плечо, но она отказывалась двигаться. Грязь покрывала ее лоб, но рука была слишком тяжелой, чтобы вытереть ее. Он сказал:

— Мне больно видеть вас такой.

— Нет.

— Нет. Что это значит? – Он отступил.

Это значит: ты понимаешь, что оставил меня одну, прикрывшись обязательствами, чтобы не смотреть на умирающего человека, и я никогда полностью не прощу тебя.

— Я раздавлен утратой вашего отца и мне грустно за вас.

Она должна переехать в Нью-Йорк и работать на Джеймисонов (и быть удочеренной ими). Вот только ее растение было здесь, и папа был здесь, и он называл Иллинойс местом ее успеха и безопасности, и у нее мало денег, и, кроме того, она не могла поднять руки и ноги.

— Скажите мне, что делать, и я это сделаю. Мне оставить вас в покое?

— Вы в этом хороши, – пробормотала она. Удаляющиеся шаги замерли, и воздух задержал его попытку ответить, но он не смог ничего сделать, кроме как принести миску куриного супа, которую поставил у ее кровати. Она заставила себя сесть. (К тому же она была голодна.) Уорд присел, чтобы встретиться с ней взглядом, это благонамеренное, красивое лицо раздражало ее своей запоздалой добротой теперь, когда необходимость в сопричастности отпала.

— Я оставлю вас, – сказал он. Кэт доела суп в одиночестве. Растянувшись на спине, она издала вой.

Она проснулась со свежей подушкой под головой.

Однажды Уорд вручил ей засушенную фиолетовую лилию триллиума в рамке, когда она сидела во дворе, уставившись на плющ, который захватывал себе место. Он потряс ее за локоть и сказал: «Для вас». Возможно, она не хотела слышать о его лекционном туре, но в колледже Амхерст в Массачусетсе он встретил Остина Дикинсона, юриста, который присутствовал на лекции Уорда на тему «Ценность садов» и пригласил его на обед. Сестра Остина, живущая по соседству, прислала один из своих засушенных цветов. Уорд увидел рыжеволосую Эмили у окна на втором этаже, спускающую корзину с домашним кокосовым пирогом для местных детей. Она писала стихи.