Книга Мертвые куклы, страница 93 – Оливия Нортвуд

По пустырю он шел, озираясь по сторонам. Мальчишка понимал, что рано или поздно ему достанется. По обе стороны от разбитой дороги, которой почти никто не пользовался, как молчаливые, могучие стражи, стояли деревья. Костяные стволы платана, с которых словно чехлом сняли кожу и ободрали мясо, образовали тоннель, сомкнув кроны где-то у него над головой. Среди них мелькали вязы, чьи листья стыдливо дрожали от дождевых капель, и вечнозеленые тисы с их ярко-красными плодами. Сразу за обочиной начинался лес. Вокруг было тихо, поэтому шаги за своей спиной мальчик услышал сразу.

— Эй, урод, – это был голос Патрика Уайта.

Он обернулся, хотя совсем не хотел этого делать, а потом ускорил шаг, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Дыхание у него перехватывало, но больше от страха, чем от скорости.

— А ну стой! – за спиной раздался крик Курта. – Я тебе сказал, сопля! Стой.

Мальчик не остановился. Он знал, что ему с ними не справиться, их было больше, за Куртом и Патриком всегда кто-то таскался. Услышав позади топот множества ног, он понял, что они бегут за ним, снова обернулся и застыл на месте. Там была она. Стояла в своей дурацкой белой блузке с кружевом на воротнике и воланами на запястьях. Эйприл Роудс шептала ей что-то на ухо, даже в приглушенном свете фонарей он видел, как Эйприл мерзко улыбалась, предвкушая занятное зрелище. Она же стояла неподвижно, как и он сам, ее лицо не выражало эмоций, теплый оранжевый свет лился ей на макушку, и ее волнистые волосы сделались медными, что отцовский бурбон в стеклянном стакане. Раньше она никогда не участвовала в издевательствах над ним, не была молчаливым свидетелем, как Эйприл, но теперь она ведь с Патриком, а значит вынуждена всюду за ним таскаться. Он не видел несущихся прямо на него парней, только ее: хрупкую фарфоровую куколку с бледным лицом и упрямо поджатым ртом. Ее глаза пылали, в них словно кто-то развел костер, и ему казалось, что его отражение в них – одинокая темная фигура – горело. Языки пламени лизали его ступни и бедра, он не мог сдвинуться с места даже когда Томпсон и Уайт оказались на расстоянии вытянутой руки, и кто-то из них толкнул его в грудь. Он упал на задницу, подставив ладони, чтобы смягчить падение, и стесал кожу об асфальт. Руки обожгло, к глазам подступили слезы. Кто-то из парней стащил с него рюкзак и вытряхнул содержимое ему под ноги.

— Ты типа маньяк или как? – усмехнулся один из них, Ларри Болард, самый тупой, но и самый здоровый в компании. Голова у него была как две его собственных, а мозгов в ней – чуть.

Он хотел ответить, закричать, сказать, что никакой он не маньяк, чтобы они отпустили его, что ему очень жаль и больше ничего такого не повторится, но язык во рту онемел, прилип к нёбу. С губ сорвался только жалостливый скулеж, за что ему стало нестерпимо стыдно.

— Ты че там устроил, придурок? Младшая сестренка Ларри была в зале. Так вот, она плакала. – Патрик ткнул его в бедро ботинком, как ненужную вещь, как куклу, которая не знала боли.

— Мои предки тоже охренели, – усмехнулся Лиам Фостер. – Сказали, что переведут меня, если директор не решит эту проблему.

— Ты – наша проблема, ясно тебе? – Курт схватил его за воротник куртки, встряхнул, слегка приподняв над асфальтом и отпустил.