Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 85 – Федерико Финшельстейн

В 1976 году интеллектуалы диктатуры, такие как Мариано Грондони, представляли этот союз Бога и армии как возможный ответ на бездну: «Что станет с Аргентиной без Меча и Креста? Кто захочет войти в историю как тот, кто лишил Аргентину того или другого? Аргентина католична и военна. В наше время нет большей ответственности, чем защита этой связи между Церковью и Армией».

Мышление Грондони отражало ощущение неминуемой катастрофы, которое национализм видел в секуляризме и демократии. Эта логика основана на идеологической дихотомии между светским и сакральным. Она одинаково симптоматична для апокалиптической идеологии, которая соединила религию и политику и обещала искупление через уничтожение всех, кто думал иначе. Для Бонамина борьба в Аргентине велась между «атеистическим материализмом и христианским гуманизмом». Это была борьба за политически националистическую Аргентину, а также за «ее алтари». Это была «борьба в защиту Бога. Вот почему я прошу божественной защиты в этой грязной войне, в которую мы ввязались».

Защита юридических ухищрений и нарушений прав человека не удивительна, учитывая историю Аргентины. В 1996 году лауреат Нобелевской премии Адольфо Перес Эскивель вспоминал: «Архиепископ провинции Парана, монсеньор Адольфо Тортоло… оправдывал пытки, за исключением использования электрошока», который он считал пустой тратой электричества. Архиепископ работал в тандеме с известными националистами. Отец Эскурра, который был лидером фашистской антисемитской организации Такуара, был личным секретарем монсеньора.

Клерикальный фашизм был активной частью диктаторских репрессий. Поклонники Мейнвьелье, такие как священник Кристиан Фон Верних, активно участвовали в сеансах пыток. В своих показаниях заключенный Луис Веласко вспоминает: «Однажды я слышал, как Кристиан Фон Верних сказал задержанному, который умолял о пощаде, что жизнь человека зависит от Бога и твоего сотрудничества…» В другом случае Фон Верних сказал репрессору, что исчезновение врага «было патриотическим актом, о котором Бог знал, что он на благо страны».

Как и Фон Верних, многие другие члены Церкви были активно вовлечены в репрессии. Монсеньор Эмилио Граселли, секретарь военного викариата, вел досье с информацией об исчезнувших. Он представлял родственникам жертв вымышленные версии концентрационных лагерей, а также идеологическую защиту диктатуры, которая оправдывала смерть тех, кого нельзя было исправить или спасти.

Епископ провинции Жужуй, монсеньор Медина, также посещал лагеря: «Я помню, что во время моего пребывания в тюрьме епископ Жужуя, монсеньор Медина, служил мессу. В своей проповеди он сказал, что знает, что происходит, но все это на благо Родины. Он сказал, что военные поступают правильно, и что мы должны рассказать все, что знаем, и для этого он будет принимать исповедь».

То, что сделал тот епископ в Жужуе для преступников, не было исключением. Почти во всех случаях церковная иерархия поддерживала «священную войну», которую диктатура довела до конечных последствий. Только четверо прелатов из 84 членов Епископальной конференции публично осудили незаконные репрессии; в целом Церковь активно и публично поддерживала их. Как утверждает правозащитник Эмилио Миньоне, эта поддержка основывалась на интеллектуальном фоне большинства аргентинских епископов и на убеждении, что военная диктатура является последней линией защиты от глобального коммунизма. Для Миньоне «в мышлении большинства церковной иерархии были две тесно связанные тенденции: традиционализм и идеология национального католицизма». Миньоне утверждает, что, хотя различие между ними на практике стиралось, они были различны. Миньоне описывает «национальный католицизм» как «представление о том, что христианство должно охватывать государственные структуры, и католицизм становится своего рода национальной религией. Как Религия и Король в прежние времена, Религия и Родина – оба с заглавной буквы – сливаются воедино. Неприятие католицизма и его молитв… означает быть плохим аргентинцем».