Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 83 – Федерико Финшельстейн

В этих типах рекламы идея внутренней войны, объявленной в 1930-е годы фашистскими священниками, была реализована на практике. Хунта вела то, что Видела определил как «заговор против цивилизации». Это была борьба на уничтожение против подрывной деятельности, которая работала против «национальной судьбы… нашей веры и образа жизни». В индоктринации репрессоров слова Виделы о войне, истреблении и аргентинском бытии постоянно повторялись.

Идея врага, чья единственная возможная судьба – смерть, оправдывалась невозможностью восстановить человечность врага, особенно после того, как враг должен был быть идеологически освящен для нации. Как сказал генерал Кристино Николаидес, будущий командующий армией, в 1976 году: «Враг, который привержен подрывной деятельности, который сражался [против нас], – это, на мой взгляд, безнадежный преступник без надежды на исправление». Аналогично, адмирал Массера заявил, что в борьбе с подрывной деятельностью нет средней позиции или возможности для компромисса: «будут победители и будут проигравшие». Генерал Антонио Доминго Бусси согласился: «Мы не остановимся, пока не убьем последнего из этих трусов». Год спустя, в мае 1977 года, генерал Иберико Сен-Жан, будущий губернатор провинции Буэнос-Айрес, объяснил это расширительное понятие врагов, а также их конечную участь: «Сначала мы убьем всех подрывников, затем мы убьем всех их сотрудников, затем тех, кто сочувствует подрывникам, затем мы убьем тех, кто остается равнодушным, и наконец мы убьем трусливых».

В типичной тоталитарной проекции нападение на врага представлялось как смертельный акт самозащиты. Вице-адмирал Армандо Ламбрускини представлял это действие как подтверждение трансцендентных трансисторических сил. В этом контексте он сомнительно утверждал, что международный терроризм имеет formidable аппарат пропаганды и «виновные выставляют себя жертвами». Подрывная деятельность не могла быть по-настоящему аргентинским предприятием. Ее агенты контролировались внешними силами «атеизма», как выразился архиепископ Сан-Хуана монсеньор Ильдефонсо Сансьерра. «Эта грязная и позорная война навязана нам из-за границы», – заявил он. Бригадный генерал Орландо Агости объяснил, что забвение «Бога и чувства трансцендентности» процветает на международной арене. В этом контексте Видела постулировал существование заговора «международного масштаба».

Для членов хунты библейские метафоры казались уместными для ситуации. Генерал Виола утверждал, что Аргентина прошла «via crucis». Те, «без Бога и без Родины», бросили вызов нации. Выбор был ясен. Бригадный генерал Агости противопоставлял «нашу веру в Бога, нашу любовь к Родине» вражескому «тоталитаризму и рабству». Генерал Лучано Бенхамин Менендес согласился. Первая причина, по которой они сражались с врагом, заключалась в том, «чтобы продолжать верить в Бога». Видела утверждал, что «оружие» должно быть использовано, потому что аргентинские «мужественные традиции» и «наши священные ценности» были атакованы «врагом без веры, без родины и без Бога». Нападавший должен был быть «уничтожен во всех его проявлениях».

Для Грязной войны военных не было пределов. Для подполковника Уго Ильдебрандро Паскарелли: «История нашей земли никогда не была свидетелем битвы, подобной той, которую мы ведем сегодня. Эта битва не имеет этических или естественных границ. Она ведется по ту сторону добра и зла». Объяснение лежало в сакральной природе состязания. Враг совершил «величайшее оскорбление против Бога и против родины». Начальник Паскарелли, генерал Сантьяго Омар Риверос, утверждал, что для врагов нет возможного искупления, потому что они «неисправимые предатели». Противостоя «варварству», Риверос просил Бога защитить аргентинских солдат и их народ в «их триумфальном марше по путям аргентинскости». В целом для военных репрессоров, таких как Паскарелли и Риверос, в жертву должен был быть принесен не только враг, но и самость. Риверос считал, что жестокие акты оправдают его собственное состояние как аргентинского солдата. По его мысли, бойцы Грязной войны участвовали в высшей форме жертвоприношения: «Битва будет иметь один предел: предел нашей жизни в смерти. Это возвышенный парадокс, где величайшая физическая боль, которая есть смерть, сливается с драгоценнейшим благом духа, которым является достижение этической цели встречи с Высшим благом, которое есть Бог, в его бесконечном совершенстве и вечности его времени».