Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 6 – Марван Баргути

Дело не ограничивалось лишением сна как средством пытки, они также использовали сильный голод, приводящий к большой потере веса, потому что количество предлагаемой еды было очень мало, только чтобы гарантировать выживание заключённого. Голод был постоянным спутником, тупой ноющей болью в желудке, которая сливалась с общей болью от побоев. Он ослаблял тело, делая его более податливым, но странным образом обострял ум. Чувства затачивались, и каждая крошка хлеба казалась даром, каждый глоток воды – благословением.

Завтрак, который предлагали следователи, состоял из четырёх маленьких кусков хлеба, плюс половина помидора или огурца, а в обед и вечером вид мог меняться, но количество оставалось очень ограниченным, не утоляло голод, и заключённый не мог выдержать в таком состоянии долго без потери здоровья. Это была рассчитанная жестокость, часть системы, призванной сломить не только дух, но и плоть, превратить человека в апатичное, покорное существо, жаждущее только прекращения мучений любой ценой. Но цена нашей покорности была слишком высока – это была бы цена всего нашего будущего, всей нашей истории.

И прежде чем он открыл рот для ответа, я сказал ему: «Я предпочитаю смерть жизни рабом под вашей оккупацией и вашими мифами. Вы можете пытать это тело, но вы не можете поймать ветер свободы, который уже гуляет по нашим улицам и деревням. Я горжусь великим восстанием, которое не остановится, пока знамёна победы не поднимутся в городе Иерусалиме, столице Палестины. И если моя смерть станет ещё одним факелом на этом пути, то я приму её с открытым сердцем. Но знайте, что за мной идут миллионы, и они не остановятся».

Яхья Синвар.

Этот генерал и те, кто был с ним, не стали меня слушать и ушли безвозвратно, их спины выражали раздражение и презрение. Они привыкли к страху, к мольбам, к сломленным взглядам. Непривычен был для них прямой, спокойный взгляд и слова, полные несокрушимой правды. Спустя несколько минут вошла группа следователей, и один из них приказал мне сесть на металлический стул в углу комнаты и приковал мои ноги к стулу, а также мои руки, которые были выведены из-за стула за моей спиной и скованы. Странная, унизительная и болезненная поза, чтобы начать путешествие пыток и допросов продолжительностью более двенадцати часов подряд. Холод металла въедался в кожу, суставы начинали ныть, но я смотрел в стену, на которой, возможно, остались невидимые следы стонов предыдущих узников, и чувствовал их рядом. Я был не один. В этой камере, в этой «бойне», вместе со мной была вся Палестина. И это знание было сильнее всех цепей.

Стул, на который я сел, был предназначен для пыток, у него была откинутая спинка, неудобная с наручниками сзади, что заставляло спину человека изгибаться. Этот метод пытки называют «ломание спины». А на сиденье стула были четыре выступа, причиняющие боль и превращавшие долгое сидение на нём в кровавое, ободранное мясо. Каждый выступ впивался в плоть, создавая точки нестерпимого давления, которые через несколько часов начинали пульсировать огненной болью, сливаясь в одно сплошное жжение. Со временем боль притуплялась, уступая место онемению, но это было обманчивое облегчение – стоило пошевелиться, как металл вгрызался в свежие, воспалённые раны. Это было медленное, методичное уничтожение тела, рассчитанное на то, чтобы сделать боль единственной реальностью, в которой существует сознание.