Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 5 – Марван Баргути

И большинство заключённых в то время подвергались самым жестоким видам пыток, и я думаю, что я подвергся лишь средним из них, самыми известными из которых была «шабх» (растяжка), то есть длительное стояние со связанными руками и ногами у стены, плюс надевание большого вонючего мешка, издающего отвратительный запах, на голову. Он закрывал моё лицо и мешал дышать, и невозможно было сдвинуть его в течение долгих часов «шабха», пока жизнь и мир перед тобой не становились тёмными, мрачными и пугающими, наполненными страшными призраками. Но даже в этой тьме внутренним взором я видел свет – свет родных улиц, лица товарищей, зелень полей. Этот свет был сильнее любого мешка.

Присутствие Газаля передо мной сейчас заставило меня неосознанно ощупать своё тело и вызвало в памяти все мои боли, особенно когда следователь Сами настаивал, чтобы я снял всю одежду. В то время это было трудным и тяжёлым для школьника, который в своей жизни обнажался только будучи ребёнком. И тот следователь приказал мне раздвинуть ноги, чтобы нанести сокрушительный удар металлическим предметом по моим половым органам, и это был сильный удар, от которого мир сузился до точки белой, жгучей агонии. Целью было не просто причинить боль, а сломать саму человеческую суть, уничтожить будущее, посеять страх в самой глубине существа. Но они не понимали, что, пытаясь уничтожить будущее в одном человеке, они лишь множили его в душах тысяч.

Те дьяволы из следователей менялись ролями в ходе допросов в течение двадцати четырёх часов. Они использовали против меня метод лишения сна, даже запрета закрывать глаза, и каждый раз, когда я пытался уснуть, дежурный офицер, охранявший меня, бил меня по голове, а другой дежурный офицер жестоко пинал меня. Часы теряли смысл, распадаясь на бесконечную череду ударов, криков и ослепляющего света ламп. Сознание начинало плыть, граница между явью и кошмаром стиралась, и единственной нитью, связывающей с реальностью, было одно слово, повторяемое про себя: Палестина. Палестина. Палестина.

Лишение сна было одним из самых тяжёлых моментов и дней в моей жизни, и я никогда не думал, что бессонница может быть орудием пытки такой горечи и жестокости. Хотя я и не любитель сна и привык бодрствовать до поздней ночи в течение многих дней подряд, но на этот раз всё было иначе, поскольку мои руки и ноги были скованы, глаза завязаны, и я находился в тяжёлом и изнурительном состоянии для тела. Они крали у меня не просто отдых, а само чувство времени, покоя, внутренней безопасности. Они пытались превратить меня в разбитый сосуд, из которого вытекает воля. Но воля черпала силы из более глубокого источника – из любви и гнева моего народа.

За те несколько суток, что продолжался этот первый непрерывный допрос, мне удалось поспать, отключиться, может быть, три раза и менее чем на три часа, и невозможно описать состояние, в котором я находился во время допроса, прикованный к стулу, сопровождаемое болями в голове и истощением тела. И каждый раз, когда я пытался украсть немного сна или мгновение дремоты, я слышал сильный удар, от которого вздрагивали мои глаза, сопровождаемый воплями и криками следователя, который выкрикивал оскорбления, угрозы, требовал признаний в несовершённых деяниях. Его голос становился фоном этого ада, монотонным и назойливым, как жужжание хищной мухи.