Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 7 – Марван Баргути

Кроме того, с первого дня следователь надел на глаза черную повязку. Этот кусок ткани был не просто физическим ограничением. Он создавал вневременное пространство, где день и ночь теряли смысл, где я существовал в вечном, душном мраке. Зрение, отключенное, заставляло обостряться слух: каждый скрип двери, каждый шаг, каждый перешёпот следователей приобретал зловещее, преувеличенное значение. Запахи тоже становились ярче – запах пота, страха, металла, дешёвого табака, которым дышали охранники. Но самым мучительным в этой слепоте было чувство полной зависимости от того, кто находился снаружи этого мрака. Они контролировали не только моё тело, но и само восприятие реальности. Повязка была символом их власти – власти лишить человека света, горизонта, перспективы. Она заставляла целиком сосредоточиться на внутреннем мире, и в этом был их расчёт: оставшись наедине со своей болью и страхом, человек, по их логике, должен был сломаться. Но они не учли, что именно во тьме внутренний свет – свет убеждённости, памяти, любви к родной земле – может гореть ещё ярче.

В комнату для допросов вошло несколько следователей. Они представились в основном арабскими именами, за некоторым исключением. Был основной постоянный состав следователей, который состоял из офицеров, я помню все их имена до сих пор, например: Габи, Эмилио, Адам. Кроме того, была другая группа численностью около двадцати или тридцати офицеров для проведения допросов. Эта ротация была частью тактики. Они работали посменно, чтобы сохранять свежесть и агрессию, в то время как я – их объект – должен был быть в постоянном, непрерывном контакте с насилием, без передышки. Они приходили и уходили, бодрые, выспавшиеся, сменяя друг друга, как рабочие на конвейере пыток. Это создавало ощущение, что машина подавления неисчерпаема и безлика, что за каждым конкретным лицом стоит бесконечный ряд других, готовых продолжить дело. Использование арабских имён – Мохаммад, Ахмед, Халиль – было отвратительной насмешкой, попыткой стереть границы и создать иллюзию, что тебя пытают свои же. Это был тонкий психологический яд, призванный посеять недоверие к самому себе, к своему окружению, к своим корням. Но для меня эти имена звучали лишь как маска, за которой скрывалось одно и то же сионистское высокомерие, одно и то же желание растоптать наше право быть собой.

И тюрем, куда прибывали арестованные активисты из-за широкомасштабной военной агрессии, которую осуществила оккупационная армия на оккупированных территориях, не хватало. Это заставило десятки вышедших на пенсию следователей вернуться к работе по вызову. Основной состав, проводивший со мной допрос, состоял из офицеров, которые потратили свои жизни на пытки тысяч активистов и закончили свою службу в разведке после более чем двадцати лет работы, то есть они обладали огромным опытом в области допросов и всех их видов. Это были не просто солдаты, это были ремесленники страдания, техники унижения. Их опыт был отточен на тысячах тел и душ. Они знали, какой угол стула причинит максимальную боль через шесть часов, какая интонация голоса пробьёт защиту усталого мозга, какое оскорбление заденет самое больное. Они изучали человеческую слабость как науку, и я был для них очередным сложным, но увлекательным случаем. В их глазах, тусклых от многолетней жестокости, я читал не личную ненависть – её место давно занял холодный профессиональный интерес. Я был для них проблемой, которую нужно решить, кодом, который нужно взломать. И это, возможно, было страшнее яростной злобы. Это была бездушная, системная машина, перемалывающая жизни.