Книга 1000 дней в одиночной камере, страница 3 – Марван Баргути

Это битва между борцом за свободу своего народа и своей страны и убийцей, который лишь исполняет приказы, прикрывая свою духовную нищету мундиром и властью. Это противостояние света решимости, рождённой из боли земли, и тьмы слепого подчинения машине насилия. Он думал, что время работает на него, что годы заключений и пыток должны были сломить волю. Но он не понимал, что семя, упавшее в плодородную почву справедливости, прорастает сквозь любые толщи бетона.

Я ожидал, что следователь Газаль почувствует поражение и стыд, потому что тот старшеклассник, которого он встретил четверть века назад, не успокоился и не смирился, а превратился в символ, в часть народной воли, которую невозможно искоренить ни тюрьмами, ни пытками. В его потухшем взгляде мелькнуло что-то – может, осознание бесконечности этой борьбы, может, мимолётный ужас перед тем, что его собственная жизнь прошла в тщетной попытке остановить историю. Но он быстро подавил это чувство, вновь облачившись в маску циничного всесилия.

Пока Газаль, олицетворяющий оккупацию и высокомерие оккупантов, полагается на силу дубинок, камер и лживых протоколов, сила, которая в конечном счёте всегда оказывается хрупкой перед лицом времени.

Но я вырос вместе с оливами на склонах наших холмов, с камнями, хранящими тепло солнца, с рассказами бабушек и дедов, с плачем матерей и мечтой детей о возвращении. Я вырос из самой земли Палестины, и потому мои корни глубже любой тюрьмы. Я сказал ему: ты полагаешься на силу, а я – на стойкость и силу духа. Силу моего народа и его достоинство. Сила неизбежно угаснет, а стойкость и воля народа останутся. Вы можете сломать тело, но вы не можете присвоить себе наше право на эту землю и на нашу свободу. Каждый ваш удар лишь отковывает новое звено в цепи сопротивления.

Торжественная атмосфера была явно видна на лицах офицеров и сотрудников «Шабака», которые арестовали меня… Это был момент, когда они чувствовали успех и превосходство, и это усиливало в них ощущение высокомерия и надменности, особенно учитывая, что это произошло после провала множества попыток убить меня с использованием всех возможных средств и методов.

Они ошибочно полагали, что с моим арестом они арестовали само восстание… Это читалось на их лицах. Будто великая интифада остановится. Не понимая, что это народное движение сопротивления, которое не остановится с арестом одного человека, ни с арестом сотен и тысяч. Оно живёт в каждом ребёнке, бросающем камень, в каждой женщине, хранящей ключ от родного дома, в каждом крестьянине, цепляющемся за свою оливковую рощу. Они арестовали лишь плоть, но дух уже разлетелся на тысячи голосов, которые будут звучать громче любых решёток.

В течение первых часов в комнату для допросов вошло большое число руководителей и офицеров разведки, чтобы лично убедиться, что перед ними – Марван Баргути. В их облике, словах и лихорадочных движениях, не лишённых показного характера, сквозили жёлтые взгляды ненависти и расистской вражды. Они разглядывали меня как редкий трофей, как доказательство собственной эффективности, но за этим тщеславием прятался страх – страх перед тем, что они не могут контролировать, перед идеей, которую невозможно посадить в карцер.

Среди этих командиров и офицеров разведки был начальник следственного отдела «Шабака», который представился как Абу Шариф. Ему пятый десяток лет; он говорит с крайней наглостью и высокомерием. И на протяжении долгих лет он практиковал профессию следователя с тысячами борцов, выплёскивая свою сионистскую ненависть и вражду к палестинцам и арабам. Его руки были испачканы не только чернилами от протоколов, но и невидимой кровью, его душа иссохла от постоянной лжи и жестокости, которую он возвёл в ранг доблести.