Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 128 – Эдуард Тен

В палате повисла тишина. Все взгляды устремились на государя.

Тит напрягся, побледнел — на мгновение показалось, что он сейчас опустит глаза, как ребёнок перед взрослыми. Но лицо его вдруг разгладилось, и на нём появилась злая, не по-детски дерзкая усмешка. Он слегка подался вперёд, положив ладони на подлокотники кресла.

— Это не челядь, князь Троекуров, а моя личная охрана. И служба их в том, чтобы жизнь мою беречь, а не красным платьем и полной мошной кичиться. Отныне они всегда при мне будут. Перед чужестранцами красоваться есть кому и без них.

Мальчишеский, ещё звонкий голос прозвучал резко — и поразил всех присутствующих. Не словами даже, а тем, как они были сказаны: без запинки, без оглядки на старших.

Тит обвёл палату взглядом — медленно, от Шуйских к Бельским, от митрополита к дальним лавкам.

— Все вняли? Или повторить?

Окончание внесло в зал окончательную растерянность. Бояре переглядывались, не понимая, как оценивать выступление малолетнего государя: дерзость это или воля? Удивлён был и митрополит — он смотрел на Тита с интересом, которого не сумел скрыть, и в этом взгляде было что-то, чего прежде не было: не снисхождение к ребёнку, а внимание к государю.

— А теперь, бояре, приступайте к делам государевым, — сказал Тит и откинулся на спинку кресла.

Растерявшийся поначалу Бельский откашлялся и стал зачитывать перечень указов и распоряжений, которые предстояло выслушать, обсудить и принять. Утверждала решения Боярская дума.

Собрание длилось больше трёх часов с перерывом на обед. В шесть вечера оно продолжилось и тянулось до девяти. Обсуждения шли порой в яростных спорах и взаимных обвинениях — но никто не переступил черты дозволенного. Иной раз говоривший с осторожностью оглядывался на государя, который не проронил больше ни слова.

Тит не столько слушал, сколько смотрел — внимательно, не пропуская ни выступающих, ни спорщиков, ни недовольных тем или иным решением. И многих это смущало, сдерживало от необдуманных слов и поступков. Взгляд мальчика, сидевшего в кресле молча, оказался тяжелее иных речей.

К концу дня в палате вдруг почувствовали: здесь присутствует не просто мальчишка, посаженный для проформы, — государь. Пусть пока не имеющий законной власти, пусть под опекой ближней думы, — но Великий князь Московский Иван Васильевич.

Я смотрел на Тита, на лица бояр — и не мог понять, благо это или беда. В любом случае он решился. Открыл ту самую дверь, о которой мы говорили, — и шагнул, преодолев свой страх. Поступок, очень важный для него самого. Первый шаг на пути становления государем, Великим князем Московским.

Конец первой книги.