Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 125 – Эдуард Тен

Я стоял в сенях, слушая этот гул, и думал: вот она, столица. Не то что Коломенское.

Приезд государя не вызвал большого переполоха. Встретил нас дворецкий, боярин Морозов Лев Семёнович.

— Здравия, государь. Хорошо ли доехали? — склонился в глубоком поклоне Морозов, а следом — человек семь его сопровождения.

Антон помог Титу выбраться из возка, и двое тотчас взяли его под охрану.

— Здравия, Лев Семёнович, — подошла мамка.

— Здравия, Евдокия Петровна, — кивнул Морозов. — Готовы ли покои государя?

— Да уж всё готово, государь. А это кто такие? — спросил он, глядя на охранников, идущих рядом с Титом.

— Это моя личная охрана, и она всегда подле меня, — ответил Тит. — А это начальник моей охраны, Александр Иванович Титов.

Закончив говорить, Тит прошёл в большие сени. Воинский наряд во главе с приставом смотрел на нас с подозрением.

— Бронислав, организуй внешний караул, — сказал я, когда мы миновали сени.

— Слушаюсь.

По взгляду Морозова я понял: мы на чужой территории. Пока чужой. Он стоял, чуть отставив ногу в расшитом сапоге, и держал руки за спиной — не по-старчески, а так, как держат их хозяева, которым некуда спешить. Подбородок его был приподнят ровно настолько, чтобы смотреть на нас сверху вниз, не запрокидывая головы. Когда я шагнул к нему, он не обернулся всем телом, а лишь повёл глазами исподлобья — тяжёлыми, с ленивой искрой превосходства. Взгляд этот скользнул по моему кафтану, по сапогам, задержался на мгновение на лице — и отстранился, будто я был пустым местом, на которое случайно упал его взгляд.

Посмотрел на него пристально, давая понять, что я — новая сила. Он отвёл взгляд первым — не потому, что дрогнул: просто для него я был неинтересен. Нужно было, чтобы он осознал: со мной придётся считаться. Но, судя по тому, как он повернулся ко мне плечом и заговорил с кем-то из своих вполголоса, я его не впечатлил — он просто перестал меня замечать.

Судя по тому, как прозвучала просьба Тита, я не ошибся: Кремль был для него местом, связанным с чем-то неприятным и тягостным.

— Искандер, будь со мной. Рядом, — сказал он.

— Да, государь, — тихо ответил я.

Во время позднего ужина, прежде чем Тит приступил к трапезе, один из охраны — Валентин — снял пробу с того, что предназначалось Титу. Эти вопросы мы отрабатывали и оговаривали в Коломенском. Всё делалось не демонстративно, а ради уверенности, что пища не отравлена. Спать в опочивальне государя Тит отказался наотрез. Ему постелили в другой комнате.

Ночью его прорвало, и он стал торопливо рассказывать мне, словно боялся, что если замолчит — всё это снова повториться.

— Знаешь, Искандер… когда мне было десять лет, ближние бояре собрались на совет. Из-за чего-то у них вышел спор — да такой, что они затеяли драку. Шуйские и их ближники набросились на Воронцова и Толстого. Били страшно — в кровь, за волосы таскали, топтали. Я просил, умолял их остановиться… а Василий Шуйский толкнул меня — и я сильно ударился плечом. Как раз в канун твоего появления в Коломенском. Митрополит с трудом смог их разнять. И мне стало страшно. Страшно не от боли — от мысли, что они могут убить меня походя, и ничего им за это не будет. Скажут другим: мол, оступился государь, ударился головой. И всё. Так и запишут.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как тяжело он дышит.