Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 126 – Эдуард Тен

— Я знаю, что они матушку мою отравили, — вдруг сказал он тише. — Не знаю кто. Но отравили. Я видел её перед смертью. Она почернела и опухла… — Тита передёрнуло, словно по спине провели холодной рукой. — Я до сих пор вижу её лицо. Оно было… не её. Чужим стало. И знаешь, что самое страшное? Я стоял рядом и ничего не мог сделать. Ничего. Так же, как тогда, в совете. Только смотрел.

Он снова замолчал, и голос его стал совсем глухим:

— Оттого я боюсь и не люблю Кремль. Здесь все напоминает то, чего я не хочу помнить. Здесь мне страшно и душно.

Я молча слушал его исповедь. Не перебивал — есть слова, которые должны выйти сами, иначе останутся внутри и продолжат гнить. Понимал: страх Тита был не просто чувством — он был его тюрьмой, стенами, которые тот носил с собой, куда бы ни шёл.

— Тит, — сказал я, когда он замолчал. — Помнишь, мы говорили, что страх — это нормально? Скажу больше. Страх — не слабость и не порок. Это дверь. Вопрос лишь в том, с какой стороны ты стоишь. Можно всю жизнь простоять перед дверью, прислушиваясь к тому, что за ней, — и так и не узнать, что там на самом деле. А можно открыть и шагнуть в неизвестность — не потому, что перестал бояться, а потому, что решил: то, что за дверью, важнее того, что в тебе. И запомни: выбор всегда остаётся за тобой. Никто не сделает его за тебя — ни бояре, ни митрополит, ни я. Но сейчас ты не один. Я с тобой. Рядом — твоя личная охрана. Не попробуешь — не узнаешь, что будет дальше. А незнание, поверь, — худшая из темниц.

Тит услышав мои слова после некоторого раздумья спросил.

— Искандер ты думаешь я смогу править всеми боярами и другими?

— Тит я же сказал: не попробуешь– не узнаешь. Выбор за тобой. Спи Тит, утро вечера мудренее.

По тому как он облегчённо выдохнул стало понятно, что он смог сбросить груз тяжёлых воспоминаний и будет пробовать открыть дверь в будущее.

Грановитая палата. Заседание боярской думы.

Палата наполнялась медленно. Бояре входили по одному, по двое, кланялись иконе в красном углу, рассаживались по лавкам вдоль стен, обитых сукном.

По левую руку от государева места — там, где сидели Шуйские, — лавки уже были заняты. Иван Васильевич Шуйский сидел первым и держал в руке посох с серебряным навершием, словно не знал, куда его деть. Рядом с ним, плечом к плечу, устроились его ближники — братья, Барбашин, Воротынские, Голицын, ещё двое-трое из тех, кто всегда держался шуйской стороны. Они сидели плотно, локтями почти касаясь друг друга, и в том, как они заняли лавку, читалось: мы здесь, мы вместе.

Митрополит — в тёмной мантии с золотым шитьём — сидел чуть в стороне, у восточной стены, на особой скамье с высокой спинкой. Лицо его было непроницаемо, руки сложены на посохе. Он смотрел поверх голов, и по этому взгляду нельзя было понять, на чьей он стороне.

По правую руку от государева места сидели Бельские. Иван Бельский — задумчивый и напряжённый. Его ближники расположились чуть свободнее, чем шуйские, с той небрежностью, которая бывает у людей, уверенных в своей силе.

А позади, на дальних лавках, среди малозначимых бояр шла своя тихая борьба. Кто-то переступал через ноги соседа, чтобы сесть ближе к середине; кто-то, наоборот, отодвигался в тень, стараясь не привлекать внимания; двое стариков долго и молча толкались, не желая уступать друг другу место. И в этой молчаливой борьбе было больше упрямства, чем в ином крике. Места здесь значили всё: чем ближе к государю — тем больше веса, тем слышнее голос. И каждый это понимал, даже тот, кто делал вид, что ему всё равно.