Книга Линия иной судьбы 4, страница 8 – Дмитрий Соловей

Они вышли, с грохотом захлопнув дверь. Васька Татаринов испуганно посмотрел на Ковалёва:

— Савелий Петрович... Они же вас сожрут. Говорят Шубников злопамятный.

Доцент молча достал из пачки сигарету и чиркнул спичкой. Руки у него слегка подрагивали. Примерно я понимал, что происходило. Профессор, доктор наук, заведующий кафедрой — фигура, которую не так просто убрать одним решением парткома. А вот обычного доцента Шубников действительно мог прижать: создать проблемы с утверждением на должность, устроить проверки по хоздоговору, поставить вопрос о партийном взыскании. Для научной карьеры и так было достаточно, чтобы человек надолго оказался под давлением.

Ковалёв — умница, каких поискать, и доцент он до сих пор по той причине, что война вырвала у фронтовиков пять-шесть лет жизни. Ковалёв вернулся в институт только во второй половине сороковых, защитил кандидатскую и успел дорасти до доцента. Это был вполне обычный путь для выживших учёных-фронтовиков. Чтобы стать профессором, нужны годы мирной научной работы, публикации и докторская диссертация. Верю, что у Савелия Петровича это получится. Но пока возник вот такой конфликт с парткомом.

Конфликт был тупиковым: пойти на попятную для гордого Ковалёва означало сломать себя, а упереться — получить серьёзные неприятности, вплоть до потери кафедры, и заодно поставить под удар наше исследование полиэтилена. Нужно было спасать общее дело.

— Савелий Петрович, — позвал я его. — А ведь Шубников прав. Текст надо менять. Но совсем не так, как он хочет.

Ковалёв метнул в меня злой взгляд:

— И ты туда же, Жериков? Тоже в комсомольские активисты записался, конъюнктуру ловить?

— Да подождите вы рубиться, выслушайте, — оборвал я его. — Вы «Правду» за сегодняшнее число внимательно читали? Там, на третьей полосе, как раз разъясняется линия после съезда. Смысл простой: борьба с культом личности не должна превращаться в огульное очернение партии и советского прошлого.

Ковалёв замер с сигаретой у рта. В 1956 году люди действительно ловили каждое слово из газет, но не умели читать между строк так, как научились в моём будущем. А я помнил: уже через несколько недель после доклада Хрущёв сам испугается той волны критики, которую выпустил наружу, и партийные гайки начнут постепенно закручивать обратно, карая тех, кто слишком рьяно возьмётся за «разоблачение сталинщины».

— Что ты предлагаешь, Валя? — подал голос Васька, чувствуя, что я нащупал лазейку.

— Перепишите доклад, — подмигнул я. — Уберите из него Сталина, но замените его не на Хрущёва, как требует этот Шубников. Напишите везде: «Под руководством Коммунистической партии и Советского правительства». Против этого ни один Шубников не пикнет. А в самом конце вставьте абзац про то, что «некоторые перестраховщики на местах, прикрываясь решениями съезда, пытаются очернить трудовые подвиги советских учёных в военные годы». И когда Шубников завтра придёт на лекцию проверять — он сам себя в этом тексте узнает. Но пожаловаться в обком не сможет, потому что формально вы ничего против партийной линии не написали.

Ковалёв медленно выпустил струю дыма, глядя на меня с изумлением. На его лице проступала хищная, предвкушающая улыбка.

— Ну и жук ты, Жериков... — протянул доцент, туша сигарету о пепельницу. — Откуда в твоей двадцатилетней голове столько аппаратной хватки? Ладно. Васька, тащи чистую бумагу. Будем писать.