Книга Линия иной судьбы 4, страница 11 – Дмитрий Соловей

— Валя, а ты чего молчишь? — мама посмотрела на меня. — Ты же у нас умный. Может, Пашу в опалу какую сослали?

— Успокойся, мам, — усмехнулся я. — Ни в какую он не опалу попал. У Пашки всё хорошо. Адрес такой потому, что часть секретная, новая техника. Гордиться надо. Наш Пашка сейчас историю кует, поважнее, чем Боря на своём «Мосфильме». Вот увидите, скоро о его месте службы ещё весь мир говорить будет.

-----------------------------

*В фильме «Карнавальная ночь» эту роль играл Юрий Белов.

Заявка на авторское свидетельство ушла в Москву, а ЗИП, получив первые опытные образцы изоляции, временно затих, переваривая технологию и готовя документацию под полупромышленную установку.

Для меня это означало одно — пора «за парту». Вот только моёвозвращение в учебный процесс тихим назвать было нельзя. Я по-прежнему числился в своей группе первого курса, но на их занятиях появлялся разве что по большим праздникам вроде истории КПСС или физкультуры. Всё остальное время я официально, с разрешения декана, проводил на лекциях и лабораторных второго курса. Для своих однокурсников я превратился в эдакого «летучего голландца» — вроде бы свой, а вроде и чужой.

И если преподаватели к моему особому статусу относились с пониманием, то комсомольская организация института такой вольницы стерпеть не могла. В СССР 1956 года комсомол оставался силой грозной, а после ХХ съезда активисты на местах, получив новые методички о «повышении роли молодёжи», взялись за дело с утроенным рвением.

Наше столкновение с комсоргами произошло прямо в коридоре после лекции по политэкономии.

— Жериков! Стой! — звонкий, злой девичий голос заставил меня обернуться.

Навстречу мне шла Анна Сидоркина — комсорг нашего первого курса. Девица идейная, строгая. Из тех активисток, что готовы часами разбирать личную жизнь однокурсников на собраниях. За её спиной, для веса, маячили двое парней из комсомольского бюро факультета.

— Привет, Аня, — поздоровался я, останавливаясь. — Что-то случилось?

— Случилось, Жериков! — Сидоркина остановилась в шаге от меня, гневно сверкая глазами. — Ты у нас в институте на каком положении числишься? На особом? Почему ты саботируешь комсомольскую работу курса?

— Я не саботирую, Аня. Я учусь. И работаю на кафедре у Ковалёва по закрытому хоздоговору с оборонным заводом. Декан в курсе.

— Декан отвечает за учебную часть, а мы — за твой моральный и политический облик! — Сидоркина аж притопнула туфлей. — Ты числишься в первой группе, а на собрания к ним не ходишь. Взносы за прошлый месяц сдал с опозданием через Ванечку Михайлова! На субботник по благоустройству территории технологического корпуса ты не явился! В стенгазету статью о трудовых успехах Грозненского завода, где ты летом был, писать отказался! Ты оторвался от коллектива, Жериков! Живёшь какими-то своими шкурными, единоличными интересами. Мы на бюро этот вопрос так не оставим. Завтра общее собрание курса, готовься держать ответ перед товарищами. Мы ставим вопрос о твоём персональном деле!

Парни за её спиной согласно кивнули. Медведь, который как раз выходил из аудитории, услышал этот спич, почесал затылок и сочувственно посмотрел на меня. Попасть на персональный разбор к Сидоркиной — удовольствие ниже среднего. Могли объявить серьёзное комсомольское взыскание, а в 1956 году и такая отметка могла здорово испортить человеку отношения с руководством и планы на будущее.