Книга Линия иной судьбы 4, страница 3 – Дмитрий Соловей

А потом у нас наконец получилось получить первые граммы полимера, который вёл себя совсем не так, как привычный полиэтилен высокого давления. Мы перевели огромное количество компонентов — и всё без толку.

— Снова мимо! — психанул Василий, снимая защитные очки.

В колбе плавали грязные хлопья, похожие на прокисший творог. Это был очередной тупик, выхода из которого мы пока не находили.

Сначала мы не могли нормально очистить триэтилалюминий — технический препарат содержал слишком много микропримесей, которые мгновенно «травили» каталитическую систему. Когда разобрались с этим, столкнулись с другой бедой: обычные резиновые пробки на лабораторной посуде пропускали следовые количества кислорода и влаги из воздуха. Катализатор Циглера просто дох, не успев толком отработать.

От всего этого руки опускались. Похоже, без действительно герметичной аппаратуры, хорошего вакуума и надёжной подачи сухого инертного газа, с которыми в Краснодаре пятидесятых было туго, мы так и будем варить эту серую кашу. Рано я поспешил обнадёжить Ковалёва.

— Ничего, Вась, — произнёс я, глядя на получившееся. — Зато теперь знаем, где собака зарыта. Шлиф-соединения будем герметизировать вакуумной смазкой, посуду перемоем и просушим. Завтра начнём сначала. И пошли уже домой.

За стенами институтской лаборатории тем временем вершилась большая история страны.

В конце февраля до Краснодара докатились новости из Москвы — завершился ХХ съезд партии. На закрытом заседании Хрущёв зачитал доклад о культе личности Сталина. Страну натурально трясло. В марте текст доклада начали озвучивать на закрытых партийных и комсомольских собраниях КИПП.

Наш институт не обошли вниманием. Секретарь парткома читал с трибуны сухие строчки партийного циркуляра. Заслуженные преподаватели сидели, слушали, уставившись в пол. Летом сорок второго почти весь институт, кто не успел в эвакуацию, ушёл в партизаны. И в зале находились те самые люди, что воевали в отряде «Батя» — преподавательница истории Тамара Петровна Волошко, Василий Фёдорович Бойко. На кафедрах вообще сформировалась уникальная атмосфера фронтового и партизанского братства. Направлениями и лабораториями заведовали люди, лично прошедшие войну и оккупацию Кубани. Мы учились у настоящих легенд: профессоров Агабальянца, Серебренникова, Лозы и их коллег.

Мне было неловко и стыдно наблюдать за смятением этих людей. Они, не раз видевшие смерть, сейчас выглядели растерянными. С трибуны не просто зачитывали новую «линию партии». Создавалось ощущение, что их всех, выживших и победивших, прямо сейчас заставляют предавать собственное героическое прошлое. Ведь они воевали и взрывали немецкие эшелоны с именем Сталина на устах.

Медведь, сидевший рядом со мной, сжимал кулаки. После собрания он спросил:

— Как же так, Валя? Нам же врали? Всё это время?

Я не знал, что ему ответить. Историю переписывали прямо у нас на глазах, наступало время перемен, хотя памятники Сталину в городе ещё стояли.

Впрочем, у меня были другие заботы и проблемы. На культ личности мне было наплевать, и реально меня огорчало лишь то, что снова очередная проба не дала результата.

Васька зло швырнул тряпку в раковину. Ковалёв хмуро курил у раскрытого окна, пуская дым. Мы молчали, комментировать здесь было нечего. Как-то я, действительно, зазвездился. Привык, что с моими знаниями из будущего всё получается хорошо. Ай какой молодец! Аж целых два авторских свидетельства получил. Идиот самовлюблённый!