Книга Линия иной судьбы 5, страница 8 – Дмитрий Соловей

Я сделал паузу.

— На дворе, в конце концов, июль пятьдесят седьмого, а не пятьдесят первого. После XX съезда многое изменилось. Идёт пересмотр старых дел, реабилитация. Статья 58−10 никуда не делась, но времена уже не те. Так что не накручивай себя раньше времени.

— И что делать? — никак не успокаивался Борис.

— Пиши анкету ровно так, как мы писали во ВГИК. Один в один, буква в букву. Никаких новых подробностей от себя не добавляй. Поверь мне, сейчас им от вас нужно совсем другое. Главное — чтобы ты прошёл проверку и не дал повода придраться к формальностям.

Паника из глаз Бориса постепенно ушла. В институт он отправился уже гораздо увереннее.

А вечером я слушал пересказ событий этого дня и ухмылялся.

— Валька, ты не представляешь, что было! — начал вещать Борька. — Нас три часа в актовом зале мариновали. Приехал какой-то чин из ЦК комсомола и ещё два хмурых товарища в серых костюмах. Я конспектировал каждое слово, как примерный студент.

Он схватил тетрадь и принялся читать вслух:

— Итак, пункт первый: «Категорически запрещается вступать в дискуссии на политические темы. При попытках зарубежных провокаторов навязать обсуждение XX съезда, культа личности или прошлогодних событий в Венгрии — немедленно сворачивать разговор. Переводить беседу на тему дружбы народов, успехов советского кинематографа и строительства Братской ГЭС».

Борька поднял глаза от тетради.

— Понял масштаб, Валя? Если тебя спросят про Сталина — говори про гидроэлектростанцию!

Он перевернул страницу и продолжил:

— Пункт второй: «Запрещается принимать от иностранцев любые подарки, сувениры, предметы одежды и печатную продукцию. Обратить особое внимание комсомольцев на то, что враждебные элементы могут использовать Фестиваль для засылки идеологической заразы».

Борька сделал многозначительную паузу.

— А дальше вообще шедевр. Нам объяснили, что в одежду могут быть зашиты тифозные вши, а иностранные жевательные резинки и конфеты якобы могут содержать сильнодействующие яды.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Не смешно, Валька! Они это совершенно серьёзно говорили.

Похоже, что Комитет государственной безопасности перестраховывался как мог.

— Ну а про быт-то что сказали? — спросил я.

— Есть и такое, — Борька снова уткнулся в конспект. — «Категорически воспрещается приглашать иностранных граждан в частные жилые помещения. Зарубежные корреспонденты имеют задание фиксировать отдельные недостатки нашего быта — коммунальные квартиры, непарадные фасады, очереди в магазинах — с целью последующей антисоветской пропаганды. При обнаружении иностранцев с фотоаппаратами в не установленных для экскурсий местах — вежливо, но твердо рекомендовать сменить ракурс либо сообщать дежурному комсомольскому патрулю».

Борька с хлопком закрыл тетрадь.

— В общем, инструкция простая: улыбаться, говорить «Мир и дружба», в гости не звать.

Он замолчал. Напускная веселость постепенно сошла с его лица, и Борька продолжил уже совершенно серьезно:

— Знаешь, я пока этот бред записывал, окончательно успокоился. Они там, наверху, сейчас так заняты фестивальной показухой, что им просто нет дела до моей анкеты. Главное — не высовываться, делать всё строго по инструкции. Прав ты, Валька. Прорвемся.

Уехать из Москвы раньше, как я планировал, не получилось по самой банальной советской причине — в кассах не было билетов на южное направление. Вообще никаких.