Книга Линия иной судьбы 5, страница 5 – Дмитрий Соловей

— Что хоть за фильм? — не спешил я соглашаться на эту авантюру.

— Ростоцкий сейчас снимает картину «Дело было в Пенькове». Главную роль, Матвея Морозова, играет Слава Тихонов. Помнишь, я тебе рассказывал? Так вот, они как раз перешли к павильонным съёмкам финального блока — когда Матвей возвращается в родное село после освобождения. На завтрашнюю смену позарез нужен парень в массовку, на задний план. И, по-моему, с твоей физиономией ты подойдёшь без всякого грима.

Почему бы и нет? — подумал я.

Карьера в кино меня совершенно не интересовала. Но посмотреть на съёмочный процесс изнутри и пообщаться с людьми, которые через несколько лет станут известными, было любопытно. К тому же я был почти уверен, что на экране меня потом никто не узнает. Я себя самого в зеркале сейчас с трудом узнавал. Так что послужу искусству.

На следующее утро мне пришлось некоторое время подождать Бориса у проходной, пока он не принёс разовый пропуск на территорию киностудии. Получив его, Боря поспешил провести меня в нужный павильон.

Там был смонтирован масштабный деревянный макет железнодорожного купе в разрезе — декорация для съёмок финальной части фильма. Вокруг него, прихрамывая на одну ногу, бегал невысокий мужчина и раздавал указания. Насколько я понял, это и был Станислав Ростоцкий.

— Станислав Иосифович! — Борис, улучив момент, вклинился между очередными распоряжениями режиссёра. — Вот, посмотрите. Парень студент-химик. Фактура — честнее некуда, без всякого грима.

Ростоцкий придирчиво осмотрел меня. Потом подошли ещё двое ассистентов. Попросили повернуть голову сначала в одну сторону, потом в другую.

— В драке за девчонку? — спросил один из них.

Я кивнул, подтверждая предложенную версию.

— Хорошо. Оператора ко мне! Световики, переставьте приборы. Этот левый борт подсветим по касательной, — тут же распорядился Ростоцкий. — Парень идёт в кадр как есть. Только рубашку ему смените, попроще.

Вячеслав Тихонов уже был в образе Матвея Морозова — в старом пиджаке, с загримированным лицом.

— Ну и досталось же тебе, — негромко сказал он, протягивая мне руку. — Держишься хорошо. Больно?

— Терпимо, — ответил я, осторожно устраиваясь на отведённом мне месте.

— Ты в кадре просто сиди и смотри в окно. У тебя взгляд правильный, — объяснил Тихонов. — Матвей едет домой, думает о своей Ларисе, о Тоне… А ты сидишь напротив, как напоминание о том, через что ему пришлось пройти. Поможешь мне атмосферу поймать.

— Внимание, приготовились к съёмке! — раздался голос Ростоцкого. — Камера! Мотор!

Я отвернулся к бутафорскому окну, за которым операторы уже запустили движущийся задний план с проплывающими подмосковными перелесками. Тихонов закурил.

Сцена неожиданно затянулась почти на три часа. Ростоцкий снова и снова останавливал съёмку, добиваясь нужного света и точного движения камеры. Каждый раз, когда Тихонов чиркал спичкой, раскуривая свою махорку, я отворачивался к окну и старательно сохранял задумчивый вид, стараясь не дышать дымом.

Наконец раздалось:

— Стоп! Снято! Всем спасибо, группа свободна!

Осветители тут же засуетились, загремели тяжёлые кабели. Тихонов успел сбросить киношный пиджак и снова подошёл ко мне.

— Спасибо, Валентин, — сказал он на прощание, пожимая руку.

Следом, прихрамывая, подошёл Ростоцкий.