Книга Мировая история риса. Белые деньги. Социально-политическое путешествие по рисовым полям, страница 94 – Франческа Грациоли

Каждый раз, когда власть пыталась привести рисоводство к единообразию – от борозды до лабораторных пробирок, – рис отвечал отклонениями, отходами и неожиданными гибридизациями. Загрязнение, которое националистические дискурсы стремятся искоренить во имя порядка и чистоты, разделения гендеров и их ролей, не является аномалией. Это все равно что оставить немного сорняков по краям полей, чтобы они «высекали искру».

Для народа оджибве, одного из самых многочисленных коренных народов Северной Америки, цицания^[226] – не просто сорняк, а источник жизни. Их манумин – дикий рис, который растет в районе Великих озер на границе США и Канады, – является не только пищей, но и частью ритуалов, а также символом их самобытности.

На самом деле цицания – это не совсем рис. Ее темные, продолговатые зерна напоминают другие дикие сорта, которые можно встретить в Маньчжурии^[227], на севере Таиланда и даже в Австралии. У коренных народов, которые ее собирают, цицания считается проводником между человеком и природой.

Оджибве определяют время сбора урожая, ориентируясь на фазы луны. Когда наступает нужный момент, они скользят по воде в каноэ, сделанных из бересты. Один гребет, а другой нежно сгибает стебли, словно барабанщик, знающий нужный ритм. Спелые зерна падают в каноэ, а зеленые остаются дозревать.

Так урожай обновляется, а растение продолжает жить. Даже сегодня молодые люди по-прежнему занимаются этим искусством, которое является одновременно и техникой, и молитвой.

В библейских притчах это были плевелы, которые отделялись от зерен. В декретах^[228] империй – варвары и свободные народы, которых нужно было либо включить в состав империи, либо уничтожить. Сюда же можно добавить женщин, которые восставали, не желая больше молчать, людей, которые отказывались подчиняться, и культуры, которые не желали следовать логике производства.

Цицания стала символом всего того, что необузданно, непослушно, сопротивляется человеческому контролю. Это не только растение, но и напоминание о том, как хрупок и неустойчив любой порядок: сельский, патриархальный, экономический, политический. Любая попытка доминирования таит в себе угрозу возвращения к первобытности.

Вдова не исчезла. Я по-прежнему встречаю ее на полях многих деревень, на окраинах больших городов, голодную и одинокую, как и все, кто лишен защиты.

Но рядом с ней сегодня возникают новые фигуры: молодые женщины в Индии, обменивающие семена на рынке, представители коренных народов, выступающие перед министрами, темнокожие сообщества, борющиеся за свои земли.

Молодые ученые, проводящие эксперименты на полях, и подростки, участвующие в протестах, несмотря на аресты, – все они олицетворяют возвращение политики в нашу повседневную жизнь, в наш ежедневный выбор.

Иногда я все еще чувствую эти пальцы, сжимающие мою лодыжку, но помню и множество рук, обнимающих меня за плечи, рук, которые сопровождали меня в моих путешествиях. Сомнения не исчезают, но растет любопытство к пониманию, из которого потом может родиться действие.

«То, что мы знаем, это капля, а то, что мы не знаем, это океан»^[229]. И мы должны продолжать его переплывать. Не для того, чтобы избежать новых и древних форм власти, а для того, чтобы пробудить то, что всегда бросало ей вызов. Желание.