Книга Мировая история риса. Белые деньги. Социально-политическое путешествие по рисовым полям, страница 91 – Франческа Грациоли

Если Буркина-Фасо будет единственной страной, которая откажется платить, я не стану участвовать в следующей конференции! Но при поддержке всех, кто мне нужен, при поддержке всех мы не должны платить. Так мы сможем направить наши скудные ресурсы на развитие страны^[217].

К сожалению, Тома Санкара не смог присутствовать на следующей конференции. Словно персонаж шекспировской пьесы^[218], он в том же 1987 году был убит своим лучшим другом в результате государственного переворота, организованного с согласия внешних сил.

В то время кредитор был хорошо известен: это были Международный валютный фонд (МВФ) и Всемирный банк – организации, которые определяли условия кредитования и навязывали структурные корректирующие реформы в обмен на финансовую поддержку.

Сегодня власть долга стала более сложной и размытой. Уже нет единого центра принятия решений: кредит распределяется между множеством институтов – международными фондами, суверенными фондами, китайскими банками и анонимными хедж-фондами^[219], зарегистрированными в офшорных зонах.

Это сложная сеть, состоящая из тайных контрактов и условий, которые неизвестны даже национальным парламентам. Она связывает правительства африканских стран обязательствами, которые расшатывают их и без того хрупкую финансовую систему.

Власть здесь проявляется не в виде армии или флагов, а через сроки, проценты, рейтинги и спреды^[220]. Это невидимое господство кредиторов.

Такая же власть существует и в самом сердце Запада, но там она принимает другие формы. Это уже не структурные корректировки, а иллюзорное обещание, что нам все доступно и что предел наших мечтаний – только мы сами. Мы называли это свободой, но это было подчинение, которое притворялось свободой.

Марк Фишер ясно осознавал эту тенденцию: если скука была проблемой на фордистских фабриках, то неолиберализм преобразовал ее в постоянное возбуждение, неопределенность и тревогу, возведенную в норму.

В этом и заключается сила неолиберализма: в убеждении, что утопия недостижима, общества не существует, есть лишь отдельные личности, которые преследуют только свои интересы.

Таким образом, свобода превращается в супермаркет предопределенных решений. В этом контексте власть долга и свобода выбора – две стороны одной медали. Присвоение нашего будущего и контроль над нашими желаниями – распространенное и скрытое доминирование, которое затрудняет даже осознавание того, что мы испытываем дискомфорт.

И все же если сила неолиберализма основана на убеждении, что мы одиноки, в этом же кроется и его слабость. Мои путешествия и встречи с людьми в лагерях, на рынках, за обеденными столами на улице, в такси или на необычных конференциях напомнили мне фразу Маржан Сатрапи^[221], автора романа «Персеполис»: «Разница между тобой и твоим правительством намного больше, чем разница между тобой и мной»^[222].

Этими словами она хотела подчеркнуть, что зачастую внешний враг создается для того, чтобы отвлечь внимание от проблем внутри страны. Это похоже на механизм, описанный Джорджем Оруэллом в романе «1984» с помощью образа Большого Брата: бесконечная война с далеким врагом, который никогда не показан полностью, но полезен для удержания власти.

Разломы разделяют не только богатых и бедных внутри страны, но и весь мир. Новая форма «кастового» деления формируется в отношениях между производителями и потребителями, селами и городами, а также между севером и югом планеты. Европейские семьи, которые питаются ультраобработанными продуктами, потому что не могут позволить себе что-то другое, имеют больше общего с ганскими или кенийскими крестьянами, которые подвергаются воздействию пестицидов, работая на полях, чем с представителями элиты своей страны.