Книга Мировая история риса. Белые деньги. Социально-политическое путешествие по рисовым полям, страница 48 – Франческа Грациоли

Еда должна быть правом, а не наградой, товаром и чем-то, что нужно заслужить, как пытается внушить нам неолиберальная система. Усердно работай, учи язык правящего класса, комментируй вкус вина так, будто владеешь тысячами виноделен. Стыдись, если тебе приходится ходить по распродажам, ешь свой пролетарский обед тайком, придерживаясь чужих убеждений.

В современной системе еда воспринимается как обычное благо, которым можно спекулировать. Которое можно патентовать и оценивать в зависимости от покупательской способности.

Доступность еды определяется не потребностями, а прибылью. Именно поэтому в одних частях света пшеница гниет в хранилищах, а в других люди выживают, питаясь лишь горсткой риса в день.

В то же время еда превращается в язык победителей и проигравших. Еще в 1948 году статья 25 Всеобщей декларации прав человека провозгласила, что каждый человек имеет право на «уровень жизни, гарантирующий здоровье и благополучие его и его семьи, включая питание, одежду и жилье».

В 2004 году Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) приняла добровольные руководящие принципы, касающиеся права на питание. Эти принципы должны были помочь государствам реализовать это право на практике, через конкретные политические меры. Однако, когда в 2011 году Совет по правам человека ООН вынес на голосование резолюцию о признании права на питание неотъемлемым правом человека, две страны – США и Израиль – проголосовали против.

Они аргументировали свою позицию тем, что вопрос о праве на питание не является юридически обязательным и относится к категории «желательных». Иными словами, накормить голодных считается делом благородным, но не обязательным с точки зрения права.

Таким образом, голод остается побочным продуктом экономической системы, а не ее изъяном. Право на питание существует лишь на бумаге, в то время как миллионы людей каждый день вынуждены добиваться его на рынке или в очереди в распределительный пункт.

Рис, простой, белый, беззвучный и податливый, становится идеальной пищей как для насыщения, так и для ограничения. Теперь это стандартный продукт в больничных столовых, гуманитарных продуктовых наборах и диетических рецептах. Он наполняет желудок, не вызывая никаких проблем.

Но эта всеобъемлющая универсальность скрывает его политический вес. От колониальных налоговых систем, где с фермеров собирали налоги в виде мешков риса, до современных программ поддержки в Индии и на Филиппинах – рис везде служит индикатором стабильности или упадка.

Чашка риса может быть символом достоинства или отчаяния в зависимости от того, как она была получена. В этом контексте рис становится валютой голода, одновременно являясь и инструментом, и доказательством его существования.

Олеандры, франжипани, акации – все это разные растения, но их объединяет одна общая черта: на их ветвях висят обрывки черных пластиковых мешков, которые превратились в тонкие истертые листы. Это словно перевернутый Эдем^[106], плоды которого не питают. Ядовитые останки неверного прогресса. Эти стволы, обмотанные кусками полимеров, – знак приветствия, который мне посылает Сахель.

Название Сахель происходит от арабского слова, что в переводе означает «берег, граница». Хотя здесь и нет моря, это место представляет собой длинную движущуюся границу между наступающей Сахарой и отступающей саванной. Когда мы говорим о Сахели, в воображении возникают образы дюн, туарегов и струй песка под чистым небом. Но каждый раз, когда я возвращаюсь сюда, меня встречают эти искусственные леса. И неважно, где я нахожусь: в спокойной Нуакшоте в Мавритании, в столице Буркина-Фасо Уагадугу или, как в этот раз, в ярком Дакаре в Сенегале.