Книга Приступить к ликвидации!, страница 54 – Алексей Махров

Я вспомнил вчерашний вечер, когда ворвался в подъезд с «Парабеллумом» наголо, и усмехнулся.

— Простите, пани Ядвига, — сказал я, стараясь придать голосу максимум любезности. — Вчера вышло недоразумение. Мне показалось, что за мной кто–то следит. Нервы, знаете ли.

Соседка всплеснула руками, едва не уронив сумочку.

— Ой, Боже ж мой, пане офицер! Так то ж не показалося! — зашептала она, приблизившись почти вплотную. И тут, наконец, до нее доперло, что она теряет имидж фольксдойче, разговаривая на варварском языке, и Ядвига перешла на ломаный немецкий: — Герр лейтенант, тут же кругом эти… коммунисты! Они по ночам шастают, сволочи, листовки клеют, а то и хуже делают. Намедни у вокзала патруль немецкий обстреляли, двух солдат убили! Ой, ужас!

Она перекрестилась «щепотью», как православная.

— Вы, герр лейтенант, будьте осторожны. А если что — сразу ступайте в комендатуру! К герру Шольцу, я у него в приемной работаю, — продолжала соседка, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Герр гауптман Шольц — он строгий, но справедливый. Он этих мерзавцев быстро к стенке поставит!

Я слушал ее и внутренне содрогался. Эта женщина искренне считала Шольца, которого сами немцы презирали за любовь к публичным казням, образцом справедливости, а своих сограждан, рисковавших жизнью ради освобождения города, — «мерзавцами». Но внешне я сохранял маску любезного интереса.

— Спасибо за совет, пани Ядвига, — кивнул я. — Обязательно зайду в комендатуру и пообщаюсь с гауптманом Шольцем. Мне рекомендовали его, как чрезвычайно опытного офицера.

— Ой, он точно — опытный! — закивала соседка. — И дотошный, все бумаги проверяет, никому спуску не дает. Вы, герр лейтенант, если что — прямо к нему. Скажете, от меня. Он меня уважает, я ему хорошо служу, машинка у меня всегда исправная, печатаю чисто, без ошибок.

Она захихикала, довольная собой. Я, вежливо пропустив ее вперед, спустился в подвал и набрал дров. Вернувшись в квартиру, первым делом заглянул в спальню. Петя лежал в той же позе, только одеяло сползло на пол. Я заботливо укрыл товарища. Тот пробурчал что–то неразборчивое, перевернулся на другой бок и продолжил спать. Видать, ночь в «Варьете» вымотала его не хуже, чем диверсия в тылу врага.

Я растопил «титан» и глянул на часы — половина девятого. Есть время перекусить остатками вчерашнего завтрака. Доев засохший хлеб, сыр и колбасу, присел к столу, достал карту Минска. Фридрихштрассе, Кайзерштрассе, Юбилейная, Соборная и Привокзальная площади, Захарьевская, Немига, Подгорная, Петропавловская. Я мысленно прокладывал маршруты, отмечал переулки, где можно укрыться от патруля, дворы–колодцы, проходные подъезды. Здесь, в захваченном врагом городе, знание «местности» становилось вопросом жизни и смерти. Каждая подворотня могла стать спасением, каждый тупик — ловушкой. К счастью, здесь фашисты не успели организовать гетто, как в истории моей прошлой жизни. И я не собирался давать им эту возможность.

Вскоре загудел «титан», из крана в ванной побежала сначала чуть теплая, а затем и почти кипящая вода. Я наполнил чугунную ванну почти до краев. Погружение в горячую водичку было таким удовольствием, что я едва не застонал вслух. Закрыв глаза, я чувствовал, как жар разгоняет кровь, расслабляет мышцы, смывает напряжение последних дней. Забыв обо всем, пролежал, наверное, минут сорок, пока не почувствовал, что вода остывает. Только тогда я намылился «Земляничным» мылом, с наслаждением вдыхая сладковатый, детский запах, такой неуместный здесь, среди крови и смерти.