Книга Приступить к ликвидации!, страница 26 – Алексей Махров

В груди вспыхнул огненный комок ненависти, сравнимый по температуре со звездой. Но я заставил себя замереть и, мысленно досчитав до десяти, выдохнуть. Спокойно. Только спокойно. Это работа.

Я подошел к Вондереру и нагло сел на свободный стул напротив него, бросив фуражку прямо на стол, рядом с его чашкой.

Фон Вондерер поднял на меня глаза. Сначала в них мелькнуло обычное раздражение — какой–то наглый лейтенантишка смеет вот так, без спроса, садиться за столик к старшему по званию. Потом раздражение сменилось недоумением, недоумение — узнаванием. И в этом узнавании я прочитал всё: шок, неверие, ярость, ненависть. Он смотрел на меня, как на призрака, как на ожившего мертвеца, который вдруг явился из могилы, чтобы предъявить счет.

На какое–то бесконечно долгое мгновение Вондерер замер. Рука с сигаретой застыла в воздухе. Глаза с красными прожилками лопнувших сосудов, впились в мое лицо с такой силой, что, казалось, я чувствую их физически — как два буравчика.

— Так ты выжил, щенок… — его голос прозвучал тихо, как шипение змеи. — Я надеялся, что ты сдох в Смоленске.

Внутри меня снова полыхнуло, но я заставил себя улыбнуться. Цинично, нагло, как улыбаются люди, у которых все козыри на руках.

— А в Берлине, говорят, теперь с кофе совсем плохо, — сказал я негромко, отчетливо выговаривая каждое слово пароля. — На бурду из толченых желудей перешли.

Я смотрел, как меняется его лицо. Вернее, та его часть, что была видна над повязкой. Ненависть сменилась удивлением, а потом пониманием, что наглый мальчишка, которого ему хотелось пристукнуть на месте, назвал пароль. Он осознал, что я — связник от его «хозяев». Тот самый человек, которому он теперь должен безоговорочно подчиняться.

Гамма эмоций, промелькнувшая на лице абверовца за какие–то три секунды, доставила мне почти физическое наслаждение. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается мстительная радость. Ну что, гад? Допрыгался? Теперь ты у меня на крючке.

Я откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и, глядя прямо в его глаза, начал тихонько напевать. Ту самую песенку, которую напевал в Смоленске, когда он поймал меня. И которая великолепно подходила к ситуации.

— Du, du hast, du hast mich… Du, du hast, du hast mich… Du, du hast, du hast mich…

Вондерер побледнел. Я видел, как краска схлынула с его щек, как побелели сжатые в тонкую линию губы. Глаза налились кровью, стали почти красными. Рука с сигаретой дрогнула, и пепел упал на белую скатерть.

— Du hast mich… Du hast mich gefragt… Du hast mich gefragt… Du hast mich gefragt… Und ich hab' nichts gesagt…

Я допел, улыбнулся еще шире и замер, глядя на него в упор.

В кафе было тихо. Только откуда–то из–за стойки доносилось бульканье кофе в турках, да офицеры Люфтваффе, перебивая друг друга, о чем–то горячо спорили, не повышая, впрочем голоса. Вондерер молчал, сверля меня взглядом. Потом его губы дрогнули, и он процедил сквозь зубы, тихо, но с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг заискрил:

— Я сдам тебя. Прямо сейчас. Встану и пойду в СД. Скажу, что ты русский шпион. Тебя повесят, щенок.

Я рассмеялся. Тихо, но весело, словно он рассказал отличную шутку.

— Сдавай, Вольфганг. Иди. Только не забудь рассказать о расписке, которую ты дал на Лубянке. Где собственноручно написал, что обязуешься сотрудничать с советской разведкой. Оригинал остался у моих товарищей, но у меня на руках есть фотокопия. Как думаешь, сколько ты проживешь после того, как твое начальство узнает о предательстве? Они тебя даже судить не станут. Просто отведут в подвал и вышибут мозги. Так что иди. Я подожду.