Книга Приступить к ликвидации!, страница 28 – Алексей Махров

Валуев ждал меня в табачной лавке, делая вид, что, стоя у прилавка, внимательно изучает коллекцию трубок. Рядом с ним на полу лежали несколько бумажных свертков, перевязанных бечевкой.

Я толкнул дверь. Над входом звякнул колокольчик, точно такой же, как у Книппера, только звон был ниже, басовитее. В лавке пахло так, как, наверное, пахнет в раю для курильщиков — терпким табаком, вишневым деревом, старой кожей и еще чем–то пряным, восточным. Стены здесь были увешаны не полками с коробками, а деревянными панелями, на которых в идеальном порядке размещались, словно на витрине музея, курительные трубки всех мыслимых форм и размеров — от крошечных, похожих на наперстки, до огромных, с длинными изогнутыми чубуками, которые, наверное, весили как добрый пистолет.

За прилавком стоял пожилой лысоватый немец в клетчатом жилете поверх сорочки и с напомаженными усами, закрученными вверх, как у Сальвадора Дали. Он как раз показывал Валуеву какую–то особенно красивую трубку с янтарным мундштуком.

— Добрый день, — сказал я, подходя к прилавку. — Вот ты где, Клаус.

Валуев обернулся. В глазах его мелькнул вопрос, и я едва заметно кивнул — всё в порядке, контакт состоялся.

— Привет, Вернер! Смотри какую диковинку нашел! — ответил Петя, кивая на трубку.

— Да, я помню, ты уже давно мечтал о такой! — подыграл я.

— Да вот до сих пор думаю, — Валуев говорил с легким швабским акцентом, мямлящим, немного тягучим. — Хорошая вещь. Но дорогая.

— Бери, — я махнул рукой. — Считай, что это мой подарок! Я заплачу.

Продавец понимающе улыбнулся, упаковал трубку в бархатный мешочек, потом в красивую коробочку, перевязал красной ленточкой.

— Пятьдесят рейхсмарок, — неожиданно скрипучим голосом объявил усатый.

Цена оказалась приличной, но я без колебаний расплатился. Мы забрали свертки с продуктами и вышли на улицу. Солнце уже поднялось довольно высоко, и тени стали короткими, густыми, а снег на крышах искрился, словно гирлянда на новогодней елке.

— Ну? — коротко спросил Валуев, когда мы отошли от лавки на достаточное расстояние.

— Сломался, — ответил я так же коротко. — Будет работать, никуда не денется.

— Подробности потом, — кивнул Петр.

Мы дошли до Юбилейной, поднялись в квартиру. Внутри все еще было тепло после утренней растопки. Петр прошел в гостиную, пощупал «голландку», подбросил несколько поленьев, и через несколько минут в топке загудело пламя.

— Давай перекусим, — предложил Петя. — Я голодный, как черт.

Валуев прошел на кухню, зажег примус — тот зашипел, загудел, засиял ровным синим огнем. Валуев поставил на него чайник, а сам вернулся в гостиную, где я уже разворачивал свертки.

— Ого, — сказал я, увидев содержимое. — Это ты удачно по магазинам прошелся.

В свертках обнаружились: буханка свежего пшеничного хлеба с румяной корочкой, от которой шел такой запах, что у меня свело скулы; большой кусок копченой колбасы, покрытой жирком и с крупинками специй на срезе; увесистый ломоть сыра — желтого, с дырочками, со «слезой»; жестяная коробочка с чаем, судя надписям на золоченой этикетке — грузинского; пачка сахара–рафинада — непривычно большие желтоватые кубики в коробке из толстого картона.

— Ну, раз уж мы тут в разведке, — усмехнулся Валуев, — то и питаться должны соответственно. А не баландой с немецких кухонь.