Книга Приступить к ликвидации!, страница 118 – Алексей Махров

Парень даже не шелохнулся. Я отошёл на шаг, оценивая работу — сидит прочно, как влитой. Не сбежит.

Тогда я подобрал его нож и внимательно рассмотрел — это оказалась грубая дешевая поделка — заточенная до бритвенной остроты полоска мягкой стали, гнущаяся в руках, обмотанная на рукояти тонким кожаным ремешком — оружие, более подходящее гопнику, а не агенту неведомых спецслужб. Ситуация становилась всё более непонятной. И разгадку я мог получить только от самого нападавшего.

Я взял со стола кружку с остатками утреннего чая и плеснул ему в лицо. Парень дернулся, закашлялся сквозь кляп, замотал головой. Глаза его распахнулись — тёмные, почти чёрные, с красными прожилками на белках. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было страха. Была злоба. Голая, животная, бессильная злоба.

— Ты кто такой? Кто тебя послал? — спросил я, но в ответ получил только невнятное мычание.

Решив, что «клиент» готов к позитивному диалогу, я вытащил кляп — не полностью, только чтобы он мог говорить, но не кричать.

— Kurwa! — прохрипел «топтун», — niemiecka suko! Puść mnie, bo cię… — дальше пошла густая матерная скороговорка на польском, в которой я различал только отдельные слова: «сдохнешь», «зарежу», «твою мать». Он ругался с каким–то отчаянным, истерическим надрывом, брызгая слюной, и его лицо покраснело, налилось кровью.

Я легонько, костяшками пальцев, врезал ему по печени и наставительно сказал по–немецки:

— Не ругайся! Такой молодой, и с таким грязным языком!

Он заткнулся, булькая горлом от боли. Но быстро пришел в себя — и посмотрел на меня с вызовом.

— Odpieprz się, — парень дёрнулся в верёвках, пытаясь освободиться. Стул заскрипел, но узлы держали мёртво. — Nic ci nie powiem, niemiecki psie.

Он снова заговорил быстро, быстро, переходя на матерную польскую скороговорку, в которой я с трудом улавливал смысл. Что–то про «своих», про то, что «они придут», про то, что меня «повесят на фонаре». Его голос становился громче, истеричнее, и я, шагнув к нему, засунул тряпку в его рот целиком. Парень замычал, забился в верёвках, но стул только заскрипел, не сдвинувшись ни на миллиметр — вот ведь, умели раньше делать прочные вещи.

— Помолчи, пожалуйста, — сказал я. — Мне надо подумать.

Я отошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. За окном ярко светило солнце, снег на крышах сверкал, словно россыпь алмазов. В голове был только один вопрос: Что делать? Пытать? Здесь, в квартире? Если он закричит — а он закричит, потому что боль ломает любого, даже самых стойких, — то кто–нибудь непременно услышит и вызовет патруль. Придут фельджандармы, обыщут квартиру, зададут неприятные вопросы. Может быть и удастся выкрутиться, воспользовавшись помощью Вондерера, но на нашей миссии придется ставить крест — спокойно работать в условиях, когда тебя подозревают, будет невозможно. Мало того — Корф поставит за нами слежку, и под ударом окажемся не только мы, но и Кофманн с Павленко.

Я обернулся и посмотрел на поляка. Он сидел, сгорбившись, и его глаза — чёрные, ненавидящие — следили за каждым моим движением. В них не было страха. Только безумная ярость фанатика. По собственной воле он не заговорит. По крайней мере, не здесь и не со мной. Чтобы сломать этого чертова пшека, нужно время и тихое место, где никто не услышит его воплей. Именно для таких целей я просил Пастора найти нам домик с подвалом в пригороде.