Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 70 – Алексей Махров

— Иногда мне кажется, что я успеваю не туда, куда нужно, — усмехнулся я.

— Не прибедняйтесь, герр лейтенант, — сказал Хофмайер с доброй завистью. — И какой он? Этот японец?

— Спокойный, вежливый, наблюдательный, — сказал я. — Говорит по-немецки лучше многих немцев, которых мне доводилось слышать. Производит впечатление человека, который видит больше, чем показывает.

— Вот это по-японски, наверное, — сказал Хофмайер, задумчиво почесав щёку. — Они все такие, если верить газетам: улыбаются, кланяются, а потом раз — и половина американского флота на дне.

— Газеты любят простые картинки, — сказал я. — Люди обычно сложнее.

— Это вы после Восточного фронта такой философ? — спросил Хофмайер. — Или всегда были?

— После Восточного фронта человек либо начинает думать, либо перестаёт, — сказал я. — Второй вариант встречается чаще.

— У нас в штабе тоже многие перестают думать, — сказал Хофмайер, вздыхая. — Правда, без всякого фронта. Бумаги обладают страшной силой. Человек сперва пишет одну ведомость, потом вторую, потом третью, а через месяц уже не понимает, зачем вообще существуют колёса, дороги, солдаты и война. Ему кажется, что главное — правильно проставить номер заявки.

— Не преуменьшай свою службу, Генрих, — польстил я тыловику. — Без таких заявок фронт встанет через три дня.

— Ганс говорит то же самое, — сказал Хофмайер. — Только у него это звучит умнее и скучнее. Он вообще умеет любую простую мысль завернуть так, что хочется попросить карту и циркуль.

— Шпайдель человек осторожный, — сказал я. — Такие долго живут.

— Осторожный, да, — сказал Хофмайер. — Он вчера, когда услышал про стрельбу на Юбилейной, первым делом сказал, что если Шварц жив, то через день об этом будет знать половина Минска, а если не жив, то тем более. Мрачный человек, но иногда попадает точно.

— Передай ему, что я жив, — сказал я. — Чтобы не строил лишних предположений.

— Передам, если увижу, — сказал Хофмайер. — Его с утра куда-то утащили с папками. У нас, знаете ли, после приезда всяких важных господ начинается великая миграция бумаг. Одни папки идут туда, другие сюда, третьи теряются, четвёртые находят не те люди, пятые срочно копируют, шестые запрещают копировать, а седьмые почему-то оказываются у меня на столе, хотя транспорт к ним относится примерно как ваша «Шкода» к японской медицине.

— Значит, день у тебя тоже выдался беспокойный, — сказал я.

— У меня беспокойные дни выражаются в чернильных пятнах на пальцах, а у вас — в дырках от пуль на стенах, — сказал Хофмайер. — Разница существенная.

— Зато твои чернильные пятна начальство видит чаще и ценит выше, — сказал я.

— Если бы, Вернер, если бы, — сказал Хофмайер, всплеснув руками. — Начальство замечает только отсутствие машин, нехватку бензина и неправильно оформленный путевой лист. Когда всё работает, считается, что так и должно быть. Когда не работает, виноват Хофмайер.

— Универсальная судьба любого снабженца, — сказал я. — На фронте то же самое. Есть патроны — никто не спрашивает, откуда они взялись. Нет патронов — виноват последний живой человек с накладной.

— Вот поэтому я и люблю болтать с фронтовиками, — сказал Хофмайер. — Вы хотя бы понимаете, что война состоит не только из красивых приказов.

Разговор на несколько минут ушёл в эту безобидную сторону: Хофмайер жаловался на водителей, которые умудрялись ломать машины на ровной улице, на офицеров, требующих транспорт «немедленно и без объяснений», на вечную нехватку хорошей резины, на то, что один гауптман пытался списать исчезнувший бензин на «испарение вследствие суровых морозов», а я слушал, отвечал, иногда смеялся и одновременно следил за временем. Эта пустая болтовня была полезна не меньше серьёзных разговоров, потому что из неё складывалась обстановка в городе: кто с кем ругается, кто пьёт, кто боится проверки, кто недавно приехал, кто уехал, какие слухи считают достойными пересказа, а какие даже штабные болтуны считают чушью. Разведка вообще редко состоит из красивых сцен перестрелок, закладки тайников и произнесения паролей. Чаще ее работа строится на такой болтовне, когда человек, желая развлечь собеседника, дарит ему три ненужных факта, один полезный и один смертельно важный, сам не понимая, что именно только что отдал.