Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 69 – Алексей Махров

— Вот как, — сказал Хофмайер, чуть нахмурившись. — Значит, слухи опять раздули.

— Слухи всегда раздувают, Генрих, — сказал я. — Если в комнате разбили стакан, через час весь этаж будет уверен, что там взорвали склад боеприпасов. Если офицер поцарапал руку, к вечеру выяснится, что ему оторвало обе ноги. А если на улице действительно стреляли, то к утру бандитов становится не трое, а тридцать, и каждый ростом с русского медведя.

— Вы смеётесь, а у нас один писарь уверял, что видел у вашего дома целую роту СД, — сказал Хофмайер, снова улыбаясь. — Причём с пулемётом.

— Пулемёта не было, — сказал я. — Рота СД тоже вряд ли поместилась бы в нашем подъезде. Хотя после вчерашнего я уже не поручусь за архитектурные возможности минских домов.

Хофмайер рассмеялся, стукнул ладонью по столу, и напряжение, связанное со слухами, окончательно ушло из разговора. Он явно хотел услышать страшную историю, но ещё больше хотел убедиться, что знакомый фронтовик, с которым он пил шнапс в «Норде», жив, цел и способен шутить. В его мире дружба возникала быстро, на разговорах, выпивке, общих воспоминаниях о доме и уважении к тем, кто пришёл с передовой.

— Всё равно, Вернер, будьте осторожнее, — сказал Хофмайер, когда отсмеялся. — Я понимаю, вы человек бывалый, привыкли к опасности, но Минск — странный город. Здесь стреляют не там, где ждёшь, и спрашивают не те, кто должен спрашивать. Я уже третий день после возвращения из отпуска слышу такие истории, что иногда думаю: лучше бы меня отправили на передовую, там хотя бы понятно, откуда прилетает пуля.

— В тылу всегда сложнее понять, кто противник, — с серьезным выражением лица сказал я. — На фронте у него каска другого цвета и окоп напротив. В городе он может улыбаться, подавать кофе, сидеть за соседним столом или жаловаться на дороговизну масла.

— Или просить машину на ночь, — сказал Хофмайер, хитро прищурившись.

— Или выдавать машину человеку, который возвращает её с опозданием, — парировал я.

— Вот именно, — сказал Хофмайер. — Мы оба, выходит, рисковые люди.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел в окно, за которым виднелся двор с легковыми машинами, тентованными грузовиками, бочками, штабелями ящиков и людьми, похожими издалека на двигающиеся серо-зелёные пятна. В этом дворе война казалась не героической и не страшной, а хозяйственной: кто-то считал грузы, кто-то ругался из-за резины, кто-то пытался выбить тёплые рукавицы для водителей, кто-то спорил о том, почему одна машина числится на ходу, хотя у неё сняты колёса. Германия воевала не только танками, пушками и самолётами, но и такими кабинетами, где фельдфебели вроде Хофмайера превращали бумагу в движение железа.

— У нас сегодня с утра ещё одна тема для разговоров появилась, — сказал Хофмайер, снова повернувшись ко мне. — Говорят, в город прибыл какой-то таинственный японец. Не дипломат, не военный атташе, не торговец, а то ли врач, то ли целитель, то ли мастер какого-то восточного массажа. Представляете? Японец в Минске. В феврале. Среди снегов, бандитов и штабных писарей.

— Представляю, — ответил я. — Я уже успел утром с ним познакомиться.

Хофмайер замер с открытым ртом, затем развёл руками с таким выражением, будто я лично украл у него редкую игрушку.

— Вернер, ну как это у вас получается? — спросил Хофмайер, качая головой. — Я служу в штабе, каждый день вижу людей, бумаги, заявки, пропуска, и всё равно узнаю о японце только из слухов. А вы приезжаете в Минск на несколько дней, попадаете в перестрелку, знакомитесь с половиной города и уже успели поговорить с самым загадочным человеком недели. Вы, Вернер, везде успеваете.