Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 66 – Алексей Махров

Когда стрелка температуры поползла вверх, а мотор перестал чихать, я осторожно тронулся с места. Колёса провернулись на утоптанном снегу, пикап чуть повело задом, но затем шины зацепились, и «Шкода» нехотя покатила вдоль Юбилейной, оставляя позади дом с выбитыми стёклами, кровь на снегу, и мои подозрения насчет Лотты, которые уже невозможно было засунуть обратно в голову и сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

До новой квартиры было относительно недалеко, но я выбрал не самый прямой путь, объехал соседний квартал, глядя в зеркальце, насколько позволяла тряска и мутноватое стекло. Отмечая вокруг обычную городскую жизнь: солдат и офицеров, женщину с санками, фельджандармов на углу, подводу с мешками. Но никого, кто держался бы за пикапом достаточно уверенно, чтобы превратиться из случайного прохожего в хвост, так и не обнаружил.

Новая квартира располагалась в доме приличнее прежнего, хотя «приличнее» в оккупированном Минске было словом относительным. Здание, построенное до войны для советских служащих и инженеров, стояло на тихой улице, где снег чистили чаще, чем на Юбилейной. Подъезд оказался просторнее, с широкими ступенями, свежей масляной краской на стенах и запахом выпечки и жареного бекона.

Я поставил «Шкоду» у тротуара, забрал сумку из кузова, и поднялся наверх, считая ступени и одновременно отмечая всё, что могло понадобиться человеку, не доверяющему ни домам, ни лестницам, ни людям за дверями. Первый этаж имел выход во двор через чёрный ход, на втором было широкое окно на лестничной площадке, откуда, если выбить раму, можно было попасть на козырёк, третий выглядел неудобнее, потому что с него прыгать вниз уже неприятно, а вверх, на чердак, вела узкая дверь с простеньким замком. Наша новая квартира находилась на втором, и это было лучше, чем могло быть: не слишком низко, чтобы к окнам легко подобрались с улицы, и не слишком высоко, чтобы в случае беды оставаться в ловушке.

Комнаты встретили меня непривычным теплом парового отопления и пустотой. Я прошёл по квартире, стараясь не думать о том, кто жил здесь до нас, кто ел за этим столом, кто открывал утром эти окна, кто был выгнан, арестован, убит или просто исчез в страшной мясорубке оккупационного режима.

Я поставил сумку на кровать и некоторое время занимался самым скучным, но необходимым делом: смотрел, где можно хранить вещи, откуда лучше простреливается дверь, чем можно подпереть ручку, как открывается окно во двор, насколько толстые доски пола, можно ли снять одну половицу без заметных повреждений, не ведёт ли отверстие вентиляционной трубы к соседям и не слишком ли удобно окно напротив для наблюдения. «Велрод» лежал во внутреннем кармане, и я понимал, что пистолет нельзя просто сунуть под матрас или бросить в сумку, но сейчас у меня не было ни времени, ни подходящего инструмента, чтобы делать хороший тайник. В итоге я выбрал временное решение: завернул оружие в тряпицу, вложил в полость за нижней доской шкафа, которую удалось чуть отжать ножом, и отметил для себя, что вечером или ночью, если такая роскошь, как «вечером или ночью», у меня ещё останется, надо будет заняться устройством тайника основательнее.

Сумку я распаковал ровно настолько, чтобы не выглядеть человеком, который поселился на пять минут перед побегом. Чистая рубашка, запасное бельё, бритвенный прибор, пара носков, вещи Валуевы отдельно, мои отдельно, всё аккуратно, без суеты, как положено немецкому офицеру, который не ожидает немедленного штурма, хотя сам я ожидал его примерно всегда. На полку в ванной легли щётка для волос, футляр с бритвой и небольшое зеркальце, в шкафу разместился старый мундир, на спинку стула я повесил запасные брюки. Каждый бытовой жест был частью легенды, потому что настоящий жилец обрастает предметами, и человек на задании не должен выглядеть тенью, случайно задержавшейся в чужой комнате.