Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 63 – Алексей Махров

— В Минске живут поляки, их немного, но они есть. Или это был русский, который выучил пару фраз на чужом языке, — наконец сказала она, и голос её звучал неуверенно, словно она сама не верила в то, что говорит. — Такое бывает, особенно в этих краях, где люди говорят на нескольких языках.

— Возможно, — согласился я, делая вид, что принимаю её объяснение.

Но внутри я уже знал, что Лотта — это не просто певичка из борделя, а человек, который связан с теми событиями гораздо теснее, чем она показывает. Теперь я должен выяснить, как именно она связана с ними, и почему она так настойчиво пытается получить информацию о том, что произошло.

Мы выпили кофе, и Лотта, поднявшись, протянула мне руку, и я, вместо поцелуя, пожал её, чувствуя, что разговор закончился ничем, но оставил после себя осадок, который не проходил, как горечь во рту после плохой еды.

— Буду ждать вас в «Варьете», Вернер, — сказала она, и её улыбка была такой же манящей, как в первую нашу встречу, но теперь я видел за ней нечто другое — вопрос, который она не задала, и ответ, который она не получила, и это несоответствие делало наши отношения более сложными, чем я предполагал сначала. — Вы знаете, где меня найти. Если захотите, конечно.

— Я непременно навещу вас, фройляйн! — пообещал я. — Как только разрешится эта дурацкая ситуация.

Она ласково кивнула и ушла, оставляя за собой шлейф дорогих духов и ощущение недосказанности, которое висело в воздухе, как дым после выстрела, который не попал в цель, но всё равно заставил противника вздрогнуть и спрятаться за укрытием.

Я посидел ещё несколько минут в пустом кафе, глядя на остывающий кофе в своей чашке, и прокручивая в голове наш разговор. Фразу за фразой, слово за словом. И всё больше убеждался, что Лотта не просто женщина, которая хочет провести время с симпатичным офицером, а что у неё есть цель, и эта цель связана с событиями прошлой ночи, и что она знает о нас больше, чем должна знать обычная певица из кабаре.

Я вернулся на Юбилейную и поднялся на второй этаж. Дверь в квартиру, где мы жили с Петей, была закрыта, на пороге виднелись многочисленные следы сапог. Я открыл дверь ключом и осторожно вошел, непроизвольно ожидая выстрела или удара ножом.

Внутри квартиры было холодно, как на улице, потому что окно в гостиной было разбито пулями, а печь не топлена. Морозный воздух врывался через дыру, легкие снежинки кружились по комнате, как белые призраки. На полу, вокруг осколков стекла, лежал тонкий слой инея, придававший всему помещению вид заброшенного, мёртвого места, где жизнь давно ушла и не собиралась возвращаться. Стены были изрешечены пулями, штукатурка осыпалась, обнажая красный кирпич, и на том месте, где вчера лежал Кшись, теперь «красовалось» огромное пятно, почти чёрное, как выжженная земля.

Я прошёл в гостиную, стараясь ступать осторожно, чтобы не оставлять лишних следов, и остановился у печи. Если бы я не знал, где искать, то никогда бы не заметил той щели, о которой говорил Петя, потому что она была скрыта за изразцами, покрытыми сажей и копотью. И только если присесть и заглянуть вниз, можно было увидеть, что между печью и стеной есть небольшой зазор, шириной примерно в четыре пальца, и в нём темнеет что–то, похожее на кусок доски.