Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 61 – Алексей Махров

Хозяин принёс две чашки кофе, тарелочку с тремя румяными печеньками, крохотный молочник со сливками, и бокал с чистой водой. Лотта сразу схватила свою чашку обеими руками, несколько мгновений подержала возле лица, вдыхая аромат и грея ладони, сделала сразу несколько жадных глотков, словно испытывала жажду. Потом поставила чашку на блюдце и посмотрела на меня с тем выражением, которое я не мог прочитать — в нём было и любопытство, и какая–то скрытая тревога, и что–то ещё, что я не мог определить, но что заставляло меня быть настороже.

— Ваш друг поправляется? — спросила она, и голос её прозвучал чуточку небрежно, как будто вопрос был пустяковым.

Но я заметил, как её пальцы, лежащие на краю стола, чуть заметно напряглись, когда она произнесла эти слова. К тому же было непонятно — откуда она могла знать про раненого друга, если я не говорил ей об этом.

— Мой друг? — переспросил я, и голос мой прозвучал с лёгким удивлением, которое я не стал скрывать, потому что хотел увидеть её реакцию. — Вы про кого, фройляйн?

Она на мгновение замерла, и я увидел, как её глаза на долю секунды стали пустыми, словно она перебирала в голове варианты ответа. Это была пауза длиной не больше секунды, но я успел её заметить и запомнить.

— Ну, я слышала, — сказала она, и голос её зазвучал мягче, почти извиняюще, — что во время той ночной перестрелки кто–то из офицеров был ранен. Весь квартал только об этом и говорит. Вы ведь не один там жили, Вернер, я правильно понимаю? Поэтому я и подумала, что, может быть, ваш товарищ пострадал.

Это было логичное объяснение, и я мог бы ему поверить, если бы не знал, что слухи в оккупированном Минске распространяются быстро, но обычно они касаются только фактов, которые можно увидеть. А то, что кто–то из офицеров был ранен, не было видно с улицы, и чтобы узнать эту деталь, нужно было иметь источник информации, который там находился.

— Да, мой товарищ получил лёгкое ранение, — ответил я, стараясь говорить спокойно и даже с оттенком благодарности за её беспокойство. — Но уже поправляется. Врачи говорят, что через пару недель он будет как новый. Спасибо, что спросили, фройляйн.

Она снова улыбнулась, и в этой улыбке вроде бы не было ничего подозрительного, но я уже начал видеть в ней фальшь.

— А вас долго допрашивали, Вернер? — спросила Лотта, и я заметил, как она чуть подалась вперёд, словно хотела увидеть мою реакцию на этот вопрос, и сразу же, как будто осознав, что сказала лишнее, поспешно добавила: — Я хотела сказать, расспрашивали. В комендатуре, наверное, много вопросов задавали, раз у вас такая стрельба была.

— Не очень долго, — ответил я, и внутри меня начало созревать решение проверить её небольшой ложью, чтобы посмотреть, как она отреагирует, и я уже знал, что скажу, и знал, что это будет проверка, которая может ничего не дать, а может дать всё. — Это были обычные русские бандиты, пришедшие меня ограбить. Наводчицей, как выяснилось, была наша соседка Ядвига, которая работала в комендатуре и имела ключи от нашей квартиры. Только пока не ясно, действовала она по своей воле или по принуждению. Её убили той же ночью, так что правды мы уже не узнаем.

Я внимательно смотрел на Лотту, ожидая реакции, и реакция оказалась странной — она не поправила меня, не сказала, что слышала другую версию, и не проявила никакого интереса к деталям, которые я только что рассказал. Но я заметил, как её губы чуть сжались, как будто она была разочарована, как будто она ожидала услышать совсем другое, и это разочарование, почти незаметное, но всё же различимое, подтвердило мои подозрения, что она знает больше, чем говорит.