Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 59 – Алексей Махров

Лотта заметила меня, чуть приподняла подбородок, словно пыталась рассмотреть моё лицо сквозь вуаль, а затем, после короткого колебания, медленно отделилась от стены и направилась ко мне, и походка её была мягкой, плавной, как у кошки, которая подходит к незнакомому человеку, не зная, будет ли он её гладить или прогонит палкой.

— Герр лейтенант, — сказала она своим низким, грудным голосом, остановившись в двух шагах от меня. — Вы с той ночи ни разу не навещали меня в «Варьете». Я уже начала думать, что вам не понравилось моё общество, и это меня немного огорчило, потому что обычно мужчины, которые проводят со мной ночь, возвращаются снова, и я привыкла к их вниманию, а вы исчезли, как будто вас и не было, и я не знаю, что об этом думать.

Она говорила легко, непринуждённо, с той особенной интонацией, которую используют женщины, когда хотят понравиться, и в её словах не было никакого давления, только мягкий, почти игривый упрёк, который должен был заставить меня почувствовать себя виноватым, что я не пришёл, не позвонил, не написал, хотя в сорок втором году в оккупированном Минске ни телефонных звонков, ни писем не существовало, и вся игра была построена на том, что я мог бы прийти и не пришёл, и это создавало иллюзию близости, которой на самом деле не было.

— Служба, фройляйн, — ответил я, стараясь, чтобы голос мой звучал как можно более равнодушно. — Вы же знаете, что здесь произошло.

Она чуть заметно вздрогнула, и на мгновение в её глазах мелькнула растерянность, но она быстро взяла себя в руки, и лицо её снова стало спокойным, почти безмятежным.

— Ах, да, — сказала она, и голос её дрогнул, как будто она вспоминала что–то неприятное, что хотела бы забыть, но не могла. — Я услышала выстрелы и вышла посмотреть. В нашем квартале редко стреляют, а если стреляют, то обычно это означает что–то серьёзное. Я увидела, как приехали эсэсовцы, как они оцепили дом, как выносили тела, и я испугалась, потому что это было так близко, так страшно, и я не могла понять, что происходит, и никто не мог мне объяснить.

Она говорила правдоподобно, почти убедительно, и я мог бы поверить ей, будь я действительно обычным немецким офицером.

— Вы не ранены, герр лейтенант? — спросила она, и голос её стал мягче, почти нежным, и она сделала шаг ближе, положила руку мне на рукав, и прикосновение её было лёгким, почти невесомым, но я почувствовал его даже сквозь толстое сукно шинели. — Я боялась, что, возможно, вы тоже пострадали вчера, и хотела убедиться, что с вами всё в порядке. Потому что, честно говоря, я не могла перестать думать о вас с той самой ночи, когда вы пришли в «Варьете», и я не знаю, что это было — может быть, судьба, может быть, просто случайность, но я хотела бы увидеть вас снова, если вы не против.

— Со мной всё в порядке, фройляйн Лотта, — ответил я, и в голосе моём, несмотря на все усилия, прозвучала лёгкая ирония, которую я не мог полностью скрыть, — все ее женские чары должны были действовать на такого юнца, как Вернер Шварц просто убийственно, — но я-то годился ей в отцы по возрасту и три раза был женат.

— Может быть, выпьем кофе? — спросила Лотта, и голос её прозвучал легко, почти небрежно, но я заметил, как её пальцы, лежащие на рукаве моего пальто, чуть заметно сжались, словно она боялась, что я откажусь, и этот жест был таким естественным, таким женским, что я почти поверил в его искренность.