Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 119 – Алексей Махров

— Люблю, герр генерал. Но не люблю делать их без фактов.

— А какие факты вам нужны?

— Кто говорит это первым, — начал я. — Кто повторяет. Кто останавливает разговор, когда он становится слишком подробным. Где эта мысль звучит как уверенность, где как жалоба, где как утешение. Если тыловик ворчит про дороги и горючее, это одно. Если штабной офицер в частной беседе осторожно говорит то же самое, это другое. Если про это знает слишком много людей, значит, информация вышла далеко за пределы служебных кабинетов. Вопрос только в том, вышла случайно или её выпустили.

Он молчал дольше обычного. Мне стало ясно, что я подошёл к краю. Не перешёл, но обозначил саму возможность существования края. Вальзам–Йорг мог счесть это полезной осторожностью, а мог — ненужной проницательностью. В штабе ненужная проницательность иногда опаснее глупости. Дурака можно не пускать к бумагам. Умного приходится либо использовать, либо проверять глубже.

— Вы не доверяете словам, — наконец заключил он.

— Доверяю, герр генерал. Но сначала смотрю, кто их произнес.

На этот раз он улыбнулся почти открыто. Очень скупо, но всё же.

Потом он отложил карандаш и некоторое время смотрел на мои руки. Я держал их спокойно, не слишком напряжённо и не слишком расслабленно. Вальзам–Йорг видел не только лицо. Такие люди вообще не смотрят в одну точку, когда проверяют.

— Вам не кажется, Шварц, — медленно произнёс он, — что с таким складом ума вам не место в пехотной роте? Вы можете быть более полезным… где-то еще.

Вот и главный ход. Завуалированное предложение. Проба. Брошенная на середину стола фишка. Посмотреть, как я дёрнусь.

— Я солдат, герр генерал, — отозвался я. — Где прикажут, там и буду полезен.

— Слишком формальный ответ, — холодно заметил он. — Я задал не простой вопрос.

— В роте проще понять, нужен ты или нет, — произнёс я, тщательно подбирая формулировки. — В штабе, полагаю, многие выглядят умнее, чем являются на деле.

Вальзам–Йорг едва заметно усмехнулся.

— Поэтому я и предпочитаю иногда разговаривать с людьми из пехотных рот. У штабов есть собственная болезнь. Они начинают верить в правильность линий на карте, которые сами нарисовали. На фронте эти линии не всегда оказываются правильными.

— Фронт честнее? — уточнил я.

— Не всегда, — возразил он. — Фронт тоже лжёт. От страха, от усталости, от желания получить подкрепление, от нежелания признать провал, от любви к мёртвым товарищам, которых хочется оправдать. Но фронт, по крайней мере, лжёт с запахом пороха. Штабная ложь всегда пахнет только чернилами.

Он поднялся, прошёл к окну, заложив руки за спину. Я не поворачивался всем телом, только следил за ним взглядом. Вальзам–Йорг смотрел во двор так, словно видел там не снег и машины, а линии снабжения, склады, дивизии, которые в реальности были не прямоугольниками на карте, а тысячами людей, лошадей, орудий, грузовиков, танков и самолетов.

— Не обольщайтесь, лейтенант, — произнёс он, не оборачиваясь. — Я не предлагаю вам карьеру. И не собираюсь делать вас штабным офицером из–за двух удачных карточных вечеров и нескольких острых фраз. Карты и слухи быстро надоедают. Мне любопытно, можете ли вы быть полезны там, где нужна не храбрость, а точность.

— Что от меня требуется, герр генерал?