Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 116 – Алексей Махров

— Нет, герр генерал. Я считаю, что мы слишком часто решаем, будто им нечему учиться.

Карандаш снова коснулся бумаги.

— Это звучит почти уважительно по отношению к противнику, Шварц. Сейчас это не слишком модно.

— Уважать противника не значит любить его, герр генерал, — отозвался я. — Это значит не позволять ему убить тебя из–за собственной ошибки.

Вальзам–Йорг откинулся на спинку кресла. Его сухое лицо оставалось спокойным, но взгляд стал внимательнее. Я вдруг понял, что карточная проверка продолжается. Только фишек на столе не было. Ставками стали слова, а проиграть можно было не банк, а доверие или голову.

— Вы говорите о русских как человек, который не хочет считать их дикарями, — заметил он. — Это опыт или настроение?

— Опыт, герр генерал, — ответил я. — Настроение меняется. Человек замёрз, разозлился, потерял товарища, услышал слух, выпил, получил письмо. И уже думает иначе. Опыт остаётся. Если русские ночью лезли к нашим позициям малыми группами, резали связь, били по обозам, уходили через лес и возвращались, то можно сколько угодно называть их азиатской ордой. Телефонный провод от этого сам не срастётся.

Он молчал несколько секунд, глядя не на меня, а куда–то поверх моего плеча, на карту за спиной.

— Хорошо, — наконец проговорил Вальзам–Йорг. — Тогда следующий вопрос. Что в рапортах обычно лжёт сильнее всего?

Я ожидал чего–то похожего, но сама формулировка всё равно заставила внутренне насторожиться. Здесь легко было попасться. Слишком широкий ответ выглядел бы как философия, слишком резкий — как обида фронтовика, слишком простой — как глупость.

— Не цифры, — произнёс я. — Интонация.

Он удивленно поднял бровь.

— Объясните.

— В рапорте пишут: «часть удерживает позиции», — начал я. — Это может означать настоящую устойчивость. Люди окопались, имеют связь, боеприпасы, понятный приказ, знают соседей, верят командиру. А может означать, что они ещё стоят, потому что не получили приказа отходить, не имеют сил бежать, связь порвана, командир убит, боеприпасы на исходе, но формально линия на карте не сдвинулась. В обоих случаях доклад одинаковый. Смысл разный.

Вальзам–Йорг наклонился к столу.

— И как штаб должен это различать, если получает только доклад?

— Спрашивать не только «где линия», но и «почему она ещё там», — произнёс я. — Кто видел участок своими глазами. Сколько раз в подразделении менялся командир. Есть ли связь с соседями. Сколько патронов осталось не по ведомости, а в подсумках у солдат. Сколько раненых не вывезли. Какой дорогой реально можно подвезти боеприпасы и продукты. Не той, что есть на карте, а той, где машина не ляжет брюхом на снег. И ещё — кто писал рапорт. Человек, который боится наказания, пишет одну историю. Человек, который хочет подкрепления, пишет другую. Человек, который уже ничего не ждёт, пишет третью.

— Вы слишком недоверчивы для ваших лет, — заметил он.

— На фронте, герр генерал, возраст считают иначе, — вырвалось у меня, и я тут же внутренне поморщился, вспомнив замечание о том, что не надо постоянно выставлять «фронт» как вывеску.

Но Вальзам–Йорг, похоже, не воспринял это как позу. Скорее как естественную усталость.

— И всё же вам всего девятнадцать, — напомнил он. — У вас нет штабной школы. Нет академии. Нет опыта управления даже батальоном. Почему я должен слушать ваши рассуждения о рапортах?