Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 115 – Алексей Махров

— Нет, герр генерал, — возразил я. — Штаб видит то, чего не видно из окопа. Но в окопе всегда первыми узнают, что штаб ошибся.

Вальзам–Йорг не улыбнулся, но я заметил, как едва заметно изменился угол его рта.

— Хорошо. Вы не начали с жалобы. Это уже неплохо. Тогда сформулируем иначе. Почему декабрь стал для Вермахта таким тяжёлым? Не официально. Не для рапорта. Одну причину, которую вы считаете главной.

Вопрос был шире компетенции обычного фронтового офицера. Как человек из будущего, я бы мог поведать этому надутому павлину про стратегический провал плана «Барбаросса», вызванный глобальными ошибками немецкой разведки при подсчёте силы советского государства и беспримерным мужеством бойцов Красной Армии. Но Вернер Шварц мог говорить только как человек, попавший в зимнюю мясорубку и выживший.

— Мы слишком долго считали противника почти разбитым, — произнёс я, выбирая слова так, чтобы они звучали не как лекция, а как вывод, сделанный на основе пережитого опыта. — Когда выяснилось, что он ещё способен наступать, многие наши подразделения уже были не готовы ни физически, ни морально, ни материально. Не к отдельной атаке. К тому, что война не закончилась там, где мы внутренне уже ждали её конца.

Вальзам–Йорг медленно кивнул.

— У нас многие считают, что во всем виноват русский мороз. Вы тоже так думаете, лейтенант? — уточнил он.

— Мороз убивает быстрее, если человек устал, голоден, не снабжён подходящей униформой и боеприпасами, — возразил я. — Сам по себе мороз не командует вражескими дивизиями.

На этот раз он позволил себе почти незаметную улыбку.

— Фраза звучит красиво. Вы заготовили её заранее?

— Нет, герр генерал, — честно ответил я. — Но думал об этом часто. Там, где холодно, человек сначала ругает холод. Это проще всего. Если выжил, начинаешь вспоминать, что замёрз не только потому, что зима.

— И почему же ещё? — удивился Вальзам–Йорг.

— Потому что вовремя не подвезли тёплое обмундирование, потому что лошади падали от недокорма, потому что машины не заводились из–за вставшей колом летней смазки, потому что солдаты спали на снегу, потому что приказы приходили без учёта реальной обстановки, потому что сосед справа уже отступил, а тебе об этом никто не успел сообщить, потому что раненых долго не вывозили в тыл, — перечислил я, чувствуя, как голос сам становится суше. — Всё это тоже вина мороза, только записанная в разных строках.

Он открыл папку, сделал небольшую пометку карандашом. Это могло быть чем угодно: отметкой о моей полезности, о дерзости, о склонности к образным формулировкам, о необходимости проверить биографию. Я заставил себя не смотреть слишком пристально на его руку.

— Что вы поняли о русских за эту зиму? — задал следующий вопрос Вальзам–Йорг. — И снова прошу без газетных выражений. Я читаю газеты только для того, чтобы знать, какие глупости завтра будут повторять в столовых.

— Русские хуже нас организованы в мелочах, — произнёс я. — По крайней мере, часто выглядят хуже. У них больше путаницы, больше потерь там, где мы посчитали бы потери недопустимыми. Но они быстро учатся. Их можно разбить, окружить, лишить связи, выбить командиров, но если они решили сражаться до конца, добить их гораздо сложнее.

— Вы считаете их способными учиться быстрее нас? — прищурился он.