Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 110 – Алексей Махров

— Почти — главное слово, — заметил Хуршед. — Корф будет возвращаться. Не обязательно сразу. Он может дать тебе время ходить, разговаривать, играть, смотреть, ошибаться. Такие, как он, любят, когда человек сам приносит им нитку. Тебе нельзя выглядеть испуганным, но нельзя и забывать, что его взгляд теперь где–то рядом.

— Я не забываю.

— Забудешь, если слишком увлечёшься остальными задачами, — возразил Альбиков. — Что ещё вчера случилось, кроме допроса у Корфа?

Я некоторое время ел, собираясь с мыслями, потому что пересказывать вчерашний день даже своему товарищу было неприятно: каждое событие снова поднималось из памяти, требовало формы, объяснения, места в общей схеме.

— После Корфа я встретил Лотту, — произнёс я наконец. — Это певичка из «Варьете». Я с ней недавно… провел ночь. Так было нужно для алиби, — торопливо добавил я. — А тут она вдруг подошла сама на улице, когда я забирал вещи со старой квартиры. Модная, ухоженная, уверенная. Подошла первой, завела пустой разговор, спросила, почему Шварц не бывает в кабаре, пригласила в кафе. Внешне — флирт, лёгкое любопытство, женская игра. По сути — попытка понять, что произошло ночью на Юбилейной и что я знаю.

Альбиков не удивился, но лицо стало серьёзнее.

— И ты?

— Сделал вид, что ничего не понимаю. Разговор держал лёгким. Подробностей не дал. Она пыталась выяснить, жив ли кто–то из нападавших, насколько серьёзно всё было, что говорят спецслужбы. Я кормил её общими словами. Мол, это всё обычная неприятность, какие–то бандиты, расследованием занимаются другие люди, мне ничего не известно.

— Верно, — кивнул Хуршед. — Если она часть чужой схемы, её нельзя спугнуть. Если просто умная женщина, связанная с людьми, которые не любят немецких офицеров, её тоже нельзя спугнуть. В обоих случаях главное — не показывать, что ты заметил странности в ее поведении.

— Примерно так и сделал, — подтвердил я. — Но она опасна. Не как Корф. И не как Вондерер. Иначе. С ней легко начать говорить лишнее, потому что разговор выглядит безобидным.

— Женщины вообще редко опасны так, как мужчины ожидают, — рассудил Альбиков. — Мужчина ждёт нож, яд, соблазн, слёзы. А самая частая опасность — желание казаться ей любезным. Сыграй! Пусть считает, что Шварц польщён ее вниманием, но толком ничего не знает. Этого достаточно. Пусть Лотта решит, что держит инициативу. Так легче увидеть, куда она пойдёт.

Я кивнул, допил кофе, подозвал официанта и заказал ещё одну чашку. Разговор приходилось вести вполголоса, но не шёпотом: шёпот в пустом кафе заметнее нормальной тихой беседы. Альбиков дождался, пока официант отойдёт, и сам продолжил уже без наводящих вопросов:

— Игнат Михайлович говорил, что приглашение на карточную игру в «Палас» может стать важным. Как прошло?

— Насыщенно, — усмехнулся я. — Сначала в главном зале я увидел Клюге. Близко. Метров с десяти. Он стоял у колонны, рядом генералы и штабные. Что–то им негромко говорил, они слушали. Я прошёл мимо.

Хуршед мгновенно перестал улыбаться.

— Хм… десять метров. Ты оценил дистанцию… — медленно произнёс он. — Прикидывал, стоит ли пристрелить гада?

— Была такая мыслишка, — признал я. — Но я ее отогнал.

Хуршед посмотрел на меня без упрёка, но от этого взгляд не стал мягче.

— Без какого–то вменяемого плана это не цель, Игорь. Это соблазн. Очень близкий, очень красивый, очень понятный и совершенно недопустимый. Один выстрел при свидетелях сжёг бы не только тебя. Он сжёг бы Игната Михайловича, Валуева, может быть и меня. И, главное, перспективу хоть что–то узнать в Минске. Ты убил бы фельдмаршала и подарил немцам причину вычистить город до камней.