Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 106 – Алексей Махров

Утром подарок слегка выцвел. Слишком чисто, слишком тихо, слишком удобно для человека, ведущего тайную жизнь в тылу врага.

Я открыл глаза и некоторое время смотрел на потолок, пересечённый бледной полосой холодного утреннего света. Бумажный клочок у двери, оставленный вчера утром в щели, к вечеру, когда я вернулся из «Паласа», не сдвинулся. Значит, пока меня не было, никто не входил. Или вошёл настолько аккуратно, что это относилось к уровню мастерства, против которого мои маленькие хитрости мало что стоили.

Я сел на кровати, осторожно повернулся, проверяя бок. Рана от ножа неприятно потянула кожу. Стоило сменить повязку — заработать заражение в нынешних условиях было раз плюнуть.

В ванной яркая лампа вспыхнула сразу, без моргания и прочих капризов, и это простое чудо цивилизации почему–то раздражало сильнее, чем радовало. Немцы умело устроились в оккупированном городе: отобрали дом, поставили на дверь новый замок, включили отопление, дали горячую воду, поселили за стеной аккуратных и тихих соседей в погонах и, главное, заставили всё выглядеть естественно, будто так и должно быть.

Я пустил воду и встал под душ. Горячие струи ударили в плечи, побежали по спине, по груди, по животу, помогая телу постепенно отпустить накопленное за вчерашний день напряжение. Пар быстро затянул зеркало, кафель стал влажным, в сливе зашумела вода, и на несколько минут можно было представить, что я сейчас не в Минске, среди врагов, а дома, в Москве, воскресным утром.

Представить было можно. А вот перенестись туда — нет.

Я вымылся тщательно, но без блаженной расслабленности, которую горячий душ вроде бы обязан дарить нормальному человеку. Осмотрел рану, убедился, что воспаления нет, помазал кожу вокруг йодом, сменил повязку. В зеркале проступило лицо Вернера Шварца: молодое, достаточно свежее после сна, с той лёгкой усталостью под глазами, которую можно списать на вечернюю карточную игру. Игоря Глеймана там не было. Его вообще всё реже удавалось заметить в зеркале. И это было правильно для дела, но неприятно для души, если у души ещё оставалось право на такие мелочи.

Новый мундир от Целлера держался молодцом. Старик действительно умел работать: тонкое сукно легло на плечи без складок, воротник не давил, рукава не морщились, как будто мундир был надет не на молодого офицера, а на манекен в витрине берлинского ателье. Я оделся, автоматически, словно действуя по заложенной программе, проверил документы, деньги, пропуска, ремень, «Парабеллум» в кобуре, «Браунинг» в кармане.

И уже собрался было позавтракать, но, как выяснилось, еды в квартире нет.

Чайник имелся. Чашки тоже. На чистой кухне стояла чистая посуда. На полках царил такой порядок, какой бывает в жилище, куда завезли мебель, но ещё не занесли жизнь. На старой квартире «добычей» припасов заведовал Валуев. Без Пети квартира оказалась тёплой, светлой, с душем, электричеством и совершенно не пригодной для жизни.

— Твою мать, — пробормотал я по–русски, закрывая пустой шкафчик. — Отлично вжился в роль немецкого офицера — без унтера даже жратву купить не могу.

Как не ругай себя, а все равно придется идти на улицу — в животе настырно бурчало. Ситуация была настолько смешной, что даже немного развеяла грустные мысли. Я надел шинель, фуражку, перчатки, запер дверь, проверил замок и вышел на лестницу.