Книга Наследие, страница 110 – Алексей Федотов

Вот то-то же!

С минуту мы постояли молча, затем девушки попросили меня показать еще что нибудь из моей прошлой жизни.

— Да, я не знаю, что показывать. — Я пожал плечами. — Ту часть замка, куда можно было воспитанникам, я показал. В женскую половину нам не разрешалось заходить, но, насколько я знаю, там то же самое.

Ну не показывать же в самом деле мужской туалет, в котором я случайно, при инициации, упокоил четырех подонков.

— А что, за замком ничего нет?

— Почему нет. Есть тренировочный полигон. Есть прачечная и дровяной склад. Там мы дрова пилили.

— И ты?

— Конечно! И я.

— Ого. Покажешь? — У Лены загорелись глаза.

Ну скажите на милость, что интересного в лесном полуразвалившемся полигоне и дровяном складе? Но вот же ж…

Полигон уже не был полуразвалившимся. Конечно, до титанических полигонов академии ему было далеко, но обновленная, из новых струганных досок и покрашенная, полоса препятствий радовала. Так же как радовали посыпанная мелким гравием дорожка и установленные в дальнем конце поля чучела для боевых занятий. Не шибко богато, но для полноценных, групповых занятий хватит.

Мы обошли полигон и вышли к каменной ограде. Над оградой поднимался в небо дымок. Из-за ограды пахло мылом, щёлоком и горячей водой. Я открыл калитку, пропустил девушек а том зашел сам.

Ну, здесь по большому счету ничего не изменилось. То же одноэтажное, длинной знание с темными от времени стеклами. Те же ряды веревок с сушащимся бельем.

— Прачечная, — сказал я. — Здесь стирают на весь дом. И на северную половину, и на южную. Раньше стирали сами воспитанники, по очереди, старшие девочки. Девочки здесь, а мы… — я кивнул дальше, туда, где за прачечной темнела длинная бревенчатая постройка под тесовой крышей, — мы там.

Дровяной склад — длинный, низкий и крытый. Под навесом штабелями высились брёвна, распиленные на чурбаки и ещё не распиленные. Перед навесом стояли козлы. Три пары — старые и исшорканные постоянным использованием. Рядом на земле валялись щепки, сухие березовые чешуйки коры и белые россыпи опилок.

— Здесь пилили, — глухо сказал я. — Как говорил прежний директор — воспитание к труду. Каждый воспитанник должен знать цену теплу.

Помолчал.

— А еще за провинности. Кто провинился, тот и пилит. Десять чурбаков, двадцать… Иногда до темноты.

На козлах лежало бревно. Возле козел, спиной к нам, стоял мальчишка лет двенадцати, тощий, в когда-то белой рубашке с закатанными рукавами. В руках у него была двуручная пила, длинная, тяжелая, по росту почти с него самого. Пилить такой полагалось вдвоем, а он пилил один. Держал ее за одну ручку, тянул на себя, толкал от себя. Пила застревала, гнулась, визжала. Мальчишка пыхтел, утирал рукавом лоб и снова тянул.

— Вот, — хмыкнула Лена. — Не все поменялось.

— Не все, — согласился я и подошел к козлам.

Мальчишка вздрогнул и обернулся. Лицо у него было потное, красное, с размазанной по щеке грязью. Глаза затравленные.

— Ты за что пилишь? — спросил я.

— За провинность. — Мальчишка шмыгнул носом. — Так положено.

— Положено? — Хмыкнул я. — А за какую провинность?

Мальчишка отвел глаза.

— Не скажу.

— А почему один? Двуручкой одному нельзя.

— Мне так велели. — Он снова шмыгнул. — Чтоб дольше.

— Кто велел? Воспитатель?

Мальчишка ничего не сказал. Только сильнее вцепился в ручку пилы и посмотрел куда-то мне за плечо. Испуганно.