Книга Помещица, страница 99 – Инна Дворцова

Я читал, а перед глазами проносились годы. Молодой подмастерье, которого выгнали из Гильдии за «вольнодумство». А я всего лишь сказал, что сойка умнее голубя и память у неё крепче, что можно научить птицу не просто нести записку, а запоминать голос.

Глава Гильдии, напыщенный индюк с тройным подбородком, назвал меня еретиком и обидно рассмеялся. Сказал, что я пытаюсь скрестить почтовую службу с колдовством. А моих птенцов, первых, которых я вывел, приказал сжечь как «нечистую породу».

Десятилетия работы на мелких баронов, которые видели во мне лишь слугу. Унижение, когда гильдейский инспектор, сопляк, который кречета от пустельги не отличит, воротил нос от моих вольеров и писал в отчётах: «методы устаревшие, порода нечистая, мастер угрюм и нелюдим».

Да, я и был угрюм, а как быть весёлым, когда дело всей твоей жизни считают причудой старого дурака? Я плюнул на них. Забрался в Приграничье и перебивался случайными заработками с хлеба на квас. Такое забыть невозможно.

И только в забытом богами поместье Стрешнёвых, которые, по крайней мере, ценили верность, я продолжал своё дело.

В письме было написано:

«Именем Его Императорского Величества, в знак признания исключительных заслуг перед Короной мастера-птичника Филина, чьи воспитанники донесли весть, решившую судьбу государства, дозволяется основание независимой Птичьей мастерской под покровительством и на землях рода князей Стрешнёвых, с правом выведения новых пород и присвоением личного клейма…»

И вот тут меня проняло. Я поднял голову якобы, чтобы посмотреть на кружащих в небе соек, а на самом деле, чтобы курьер не видел моих слёз. Независимая мастерская, я даже мечтать об этом не мог. Не под контролем Гильдии, а под покровительством Стрешнёвых, которые ценили верность выше всех заслуг. Под покровительством моей хозяйки, которая...

Я сглотнул появившийся от невыплаканных слёз ком в горле. Никогда не плакал, а тут вот расклеился. Ещё и личное клеймо.

Молча свернул свиток. Курьер ждал, переминаясь с ноги на ногу.

— Ответ будет, мастер? — спросил он нетерпеливо, когда я сунул пергамент за пазуху.

— Ответ в небе, — прокряхтел я и, не оборачиваясь, пошёл к себе на башню.

Холодный, колючий ёж обиды, который долго сидел в моей груди, будто пошевелился, расправил иглы и растаял, превратившись в тепло. Я поднялся на самый верх башни. Подошёл к большому вольеру, который строил последние недели. Там теперь жили мои сойки. Моя стая из двенадцати молодых птиц.

Молодняк, что я сберёг, подрос, окреп. Они сидели на жёрдочках, склонив набок умные головы. А во главе на самой верхней ветке, сидела Пеструха. Моя девочка, моя героиня, которая не просто долетела до столицы, а прорвалась через магические щиты, через заслоны, которые выставили предатели. Донесла голос правды, когда все остальные молчали. Она смотрела на меня с достоинством не как птица на хозяина, а как вожак стаи.

В тот день я впервые за много лет почувствовал то, что люди зовут счастьем. Тихое, глубокое чувство, что ты на своём месте, что всё идёт правильно. Что жизнь, долгая, трудная, колючая, как прошлогодняя стерня, прожита не зря.

Вечером я пошёл к хозяйке. Она сидела на веранде с губернатором и бывшим инквизитором, они пили чай и тихо о чём-то говорили. Атмосфера была мирной. Я подождал, пока она останется одна, провожая взглядом гостей.