Книга Медовый месяц без волшебства, страница 43 – Нина Тимолаева

— Я и не обещала тебе отдых девятнадцатого. Я обещала ученикам чай.

— Вот именно. Чай ты обещала им, а дом после этого обещания у нас общий.

Она встала так резко, что тетради на ее коленях разъехались. Он поймал два листа у самого пола, но один все-таки скользнул под стол. Генриетта не стала наклоняться вместе с ним. Стояла, держа остальное, и он видел только подол ее платья, пока доставал непослушную бумагу.

— Я тебе говорила о выпуске, — произнесла она сверху.

— Говорила. Ты говорила, что хочешь собрать их. Я согласился.

— То есть твое согласие тоже теперь можно пересмотреть?

Он выбрался из-под стола и едва не ударился плечом о край. Лист был чист, если не считать короткой серой черты.

— Да, — сказал он. — Видимо, можно. Как твое согласие на комнату.

Она замолчала. Раймунд испугался, что прозвучало торжествующе. Он не торжествовал. Напротив, впервые видел неприятную точность этого сходства и совсем не хотел пользоваться им как выигрышем.

— Не отменить, — добавил он. — Понять, на что мы согласились. Я думал, будет небольшой чай. Девять человек — это уже не небольшой чай.

— Они не стали больше с прошлого месяца. Их все время было девять.

— Я знаю.

— И мне важно, чтобы они пришли. Я не хочу со свадьбы встречать всех только на улице.

— Я не предлагаю встречать на улице.

— Пока нет. Но любое удовольствие с людьми теперь нужно сначала оправдать количеством тарелок.

Это было несправедливо. Он услышал в ее словах собственный вчерашний счет времени, вспомнил, как старался закончить уборку после гостей, и раздражение пришло сразу, горячее и готовое.

— А мое удовольствие почему не считается? В этом доме ты принимаешь всех, кроме меня.

Тишина после фразы была не та, за которую он спорил.

Генриетта медленно положила тетради на стол.

— Меня сейчас очень тянет спросить, кто же тогда спит наверху, — сказала она. — Но это будет мерзко, и я не хочу.

Раймунд смотрел на ее руку, оставшуюся на обложке. Она не убирала ее, будто боялась, что без ладони листы снова сдвинутся.

— Я не так сказал.

— Сказал именно так. Я слышала.

Он хотел поправить смысл, объяснить, что говорил о встрече, об ощущении возвращения, а не о праве на дом. Но в этот миг любое пояснение начиналось бы со слова «ты». Он промолчал, и молчание тоже не помогло.

— Ты приходил ко мне прежде, — продолжила Генриетта. — Там иногда были люди. Ты знал Леокадию. Ты смеялся вместе с нами. Неужели я должна была понять, что тебе хорошо только потому, что после можно уйти?

— Иногда мне было хорошо еще и потому, что после можно уйти, — ответил он. — Не от тебя. От шума. Я не переставал хотеть тебя видеть оттого, что хотел побыть один.

Она отвернулась к окну. Раймунд увидел ее отражение в стекле: строго сведенные брови, рот, удерживающий новую реплику. Ему хотелось прикоснуться к ее шее там, где выбилась прядь. Желание оказалось почти обидным: тело помнило простое движение, когда все остальное перестало быть простым.

— А я, — сказала она, не оборачиваясь, — думала, что смогу иногда уйти из общего шума вместе с тобой. Не оставаться в нем до последней миски, пока ты уже один.

Он опустил взгляд на свои руки.

Сказать, что он тоже моет миски, было легко. Сказать, что он не замечал, когда именно уходил, оказалось труднее.