Книга Убийца драконов и его тень. Красные нити, страница 30 – Марьяша Ришелье

Волосы — гладкие, тяжёлые — намокли, потемнели и теперь блестели в свете свечи, стекая по плечам чёрными змеями.

Я смывал остатки крови с её спины, плеч, шеи. Водил мочалкой медленно, почти нежно, чувствуя, как под пальцами дрожит её кожа.

Она не отстранялась.

Сидела, поджав колени, смотрела куда-то в стену, но я видел — чувствует каждое прикосновение. Каждое движение моей руки.

Вода опустилась ниже, открывая грудь.

Полуприкрытая паром и рябью, но я видел. Маленькая, аккуратная, с тёмными, почти чёрными сосками, затвердевшими от тепла или от напряжения. И ни единого лишнего волоска — гладкая, чистая, как статуэтка.

Тёплая.

Почти горячая.

Я прижимался к ней, когда мылись, и чувствовал это тепло — такое живое, такое настоящее.

И запах.

Чёрт возьми, этот запах.

Я втянул носом воздух, когда она повернулась, и меня накрыло. Тонкий, сладкий, чуть терпкий аромат.

Груша.

Именно так сказала старуха: пахнет грушей. Я тогда не понял, о чём она. Думал, бредит, старая.

А теперь понял.

Моник пахла грушами.

Не духами, не мылом — ею самой. Этот запах шёл от кожи, от волос, от каждого её движения. Нежный, чистый, почти съедобный.

Проклятия не должны так пахнуть.

Проклятия воняют серой, падалью, страхом. А она...

Я отложил мочалку, взял её лицо в ладони, повернул к себе.

— Ты пахнешь грушами, — сказал я тихо.

Она удивилась. Поднесла руку к лицу, понюхала запястье, пожала плечами.

— Не чувствуешь?

Покачала головой.

Я притянул её ближе, уткнулся носом в шею, вдохнул глубоко. Груши. Тёплые, спелые, летние. Там, где должен быть страх и боль — только этот чистый, живой запах.

— Странная ты, — прошептал я ей в кожу. — Всё в тебе странное. И пахнешь не как проклятие. И тёплая. И под когти лезешь спасать. И смотришь так...

Она замерла.

Я поднял голову, посмотрел в её глаза.

— Знаешь, что я вижу, когда на тебя смотрю?

Она покачала головой.

— Не проклятие, — сказал я. — Не тварь. Не боль. Я вижу... тебя. Моник. Просто Моник.

Она моргнула. В глазах блеснуло — чёрная слеза скатилась по щеке, упала в воду, растворилась.

— Не плачь, — я вытер следу пальцем. — Всё хорошо.

Она прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо. Тёплая, мокрая, пахнущая грушами.

Я обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце.

— Чокнутая моя тварь, — прошептал я.

И вдруг почувствовал, что горячая не только вода.

Горячий я.

Часть меня, которая давно не просыпалась, вдруг дала о себе знать. Я сидел, прижимая к себе голую, мокрую Моник, и думал совсем не о том, о чём надо.

Она почувствовала. Дёрнулась, хотела отстраниться.

— Сиди, — приказал я хрипло. — Не дёргайся.

Она замерла.

— Я не...

Она кивнула. Мол, понимаю.

— Ничего не будет, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не сейчас. Не так. Ты ещё не можешь говорить. Я ещё не снял нитки. Мы ещё не...

Она прижала палец к моим губам.

Потом к своим — к ниткам.

Потом показала на меня, на себя и сложила руки вместе.

Вместе.

Не важно, что сейчас. Важно, что вместе.

Я выдохнул.

— Ладно, — сказал я. — Вместе так вместе.

Мы сидели в остывающей воде, обнявшись, и я чувствовал, как уходит напряжение. Как становится легко и просто. Как рядом с ней даже желание становится не острым и жгучим, а тёплым и спокойным.

Потому что знал — никуда она не денется. Будет ждать. Сколько надо.