Книга Рыцарь и мотылек, страница 79 – Рейчел Гиллиг

— С магических реликвий.

— Обожаю. – Король поднес чашу к губам, отпил эля и довольно вздохнул. Едва перевалило за полдень – рановато для выпивки. Но, похоже, эль придал Бенджи смелости. Он взял чернильницу Изможденного Писаря и обмакнул в чернила палец. – Ты уже знаешь, что у каждого из Вещих богов есть каменная реликвия. Принцип ее действия довольно прост. Чернильница, как говорил Писарь, никогда не иссякает. Помешай чернила справа налево… – он начал вращать палец в сосуде, – а затем выплесни их, и эти чернила тебя перенесут.

Король Кастор взмахнул рукой, словно артист на сцене, – брызнул черными чернилами – и исчез.

Он возник в десяти шагах от нас и поклонился.

Если он ждал от меня аплодисментов, то мог прождать до скончания веков.

— Как монета Миндашеса.

— Именно. Все каменные реликвии обладают двумя свойствами. Первое – перемещение. – Он вернулся к столу и снова окунул палец в чернила. На этот раз король стал вращать его в обратном направлении. – И второе – разрушение.

Он плеснул чернила на край стола, и оттуда повалил дым. Чернила раскалились докрасна и прожгли дерево, оставив после себя обугленную дыру и запах гари.

Нетопырь шмыгнул носом, чихнул, но не проснулся.

— У монеты Ловкого Разбойника воздействие мощнее – я питаю слабость к внезапным разрушениям. – Бенджи смахнул пепел со своей чаши с элем и снова уселся на место. – Точно не знаю, как действуют остальные реликвии – весло, колокольчик и грузи́ло, – но надеюсь скоро разобраться. – Он улыбнулся мне. – Это единственные магические предметы во всем Трауме. И я намерен завладеть каждым.

Вот же нахал!

— Магия Траума заключена не только в каменных реликвиях. Вы забыли о роднике Ашлина.

— Ах, да. Возможность переноситься в сны – несомненно, магия. – Бенджи на мгновение замолчал. – С этого родника все и началось. – Он потянулся к своей книжице. – Что, полагаю, отсылает нас прямиком в область истории.

Томик у него был древний. Бенджи открыл его, перелистал страницы, и сразу запахло старой кожей и пергаментом.

Каждая страница была плотно исписана. Я мельком увидела выцветшие чернила, списки, записи, карты и рисунки – портреты и пейзажи. В Ашлине почти не было предметов искусства, но я понимала: тот, кто сделал наброски, обладал немалым талантом.

— Это ваша работа?

— Это книга для записей моего деда. Бенедикта Кастора Первого. Он был королем Траума до короля Авгура. – Бенджи отпил эля из чаши. – Ты слышала о нем?

Я не слышала.

— Матушка говорит, что короли приходят и уходят.

— Как же она права. – Было видно, что разговор о деде тяготит Бенджи. Уголки его губ опустились, но он непринужденно продолжил: – Дед мой родом из Ярмарки Коулсона. Он был ученым, талантливым во всем, искусным мастером – мужем, который опережал свое время. Знатные старейшины селений избрали деда королем благодаря его познаниям в народном хозяйстве. – Он улыбнулся. – Но, возможно, тебе такое кажется скучным.

Именно в этот миг меня угораздило зевнуть.

— Извините.

— Ничего, я как раз подошел к самой сути. Мой дед был любимым королем народа – пока все не закончилось. Мне было пять лет, когда его забили камнями насмерть за ересь.

Я застыла.

— Ого.

— Понимаешь, Шестая, есть две версии великого основания Траума. Та, которую проповедует ваша матушка перед Прорицанием, и та, за которую моего деда убили. Он записал ее здесь, в этой книге. – Бенджи провел большим пальцем по страницам. – Вряд ли я сумею передать его слова так же красноречиво, но буду стараться изо всех сил.