Книга Исповедь смертного греха 5, страница 67 – Макс Вальтер

«Траектории?» — на всякий случай спросил Каин.

«Не надо».

«Принято».

Никто, разумеется, и не думал на них нападать. Мы просто стояли и смотрели.

Старший шагнул вперёд и обвёл нас взглядом через щиток.

— Горячев!

— Я.

— На выход.

Я оглянулся на своих. Мишка пожал плечами. Дашка нахмурилась. Санёк едва заметно качнул головой, мол: всё нормально. Карина смотрела прямо, не мигая, и я по глазам видел, что она считает эту пятёрку так же, как это делал я.

— Работайте, — сказал я команде и шагнул к шлюзу.

Всё повторялось. Меня вывели из карантинной зоны через два шлюза и завели в нормальный служебный лифт. Люди в костюмах остались за пластиковой перегородкой. Их работа закончилась ровно там, где обрывалась стерильная зона.

А вот сопровождающий мне достался знакомый. Аркадий Львович выглядел так же, как четыре месяца назад. Безупречный костюм, светлые волосы, зачёсанные назад, вежливая отстранённая улыбка. Он словно не изменился ни на день. И на фоне всего, что произошло, это казалось почти неприличным.

— Константин Сергеевич, доброе утро. Рад видеть вас в добром здравии. — Он чуть наклонил голову. — Как самочувствие?

— Спасибо, нормально. А ваше?

— Хлопотно, — вздохнул он и улыбнулся. — Прошу.

Лифт пошёл вверх. На этот раз этажи отсчитывались. Кнопки загорались одна за другой, и я следил за ними просто потому, что больше не на что было смотреть.

Мы поднялись на самый верх. Двери открылись, и я шагнул в коридор. И замер.

Охрана стояла у каждой двери. По двое, в лёгкой броне, без щитков, с открытыми лицами. Смотрели молча, провожали взглядом и не шевелились. Но не они меня остановили.

Коридор выглядел так, будто на него ежедневно тратили годовой бюджет средней шахтёрской колонии.

Под ногами лежал ковёр, в котором нога утопала по щиколотку. Настоящий, тканый, не синтетика. Стены отделаны натуральным деревом. А на стенах висели картины.

Я прошёл мимо первой, потом остановился и вернулся, потому что не сразу понял то, что увидел.

Каждая картина висела за стеклом, в отдельной раме, и у каждой рамы снизу тихо гудел блок микроклимата. Я смотрел на полотно и никак не мог понять, что с ним не так.

А потом до меня дошло… Это были не голограммы.

Я никогда в жизни не видел настоящей картины. Проекции — тысячу раз: в кабинетах, в учебных залах, в посольстве, на Анкоре. Они яркие, чистые, почти идеальные и всегда чуть-чуть светятся изнутри.

А эта не светилась. Она отражала свет от потолка, как отражает любая нормальная вещь, и поверхность у неё выглядела неровной. Краска лежала слоями, местами вздыбленная мазками, и по всему полотну шла мелкая паутина трещин. Судя по виду, ей было много лет. Очень много. Столько, что краска успела рассохнуться.

Я смотрел на какой-то пейзаж с морем и людьми на берегу и пытался уложить в голове, что человек смог сотворить такое руками. Взял краску, кисть и просто нарисовал. Без интерфейса, без проекции и нанитов.

— Айвазовский, — негромко сказал Аркадий Львович.

— Кто?

— Художник. Земля, девятнадцатый век.

Я посчитал и не поверил.

— Ей тысяча лет⁈

— Чуть больше. — Он улыбнулся. — Прошу, Константин Сергеевич. Нас ждут.

Я пошёл дальше и задержался ещё дважды. На портрете какой-то женщины, которая смотрела на меня так, будто знала обо мне всё, и на картине, где было только небо, поле, и больше ничего.