Книга Ненужная княгиня 1, страница 119 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Сытая, распаренная, я долго сидела в предбаннике за чаем, пока Груня мылась и вместе с Матрёной стирала бельё.

Потом меня одели в присланные купцом вещи — простые по крою, но из роскошной ткани, сшитые для купеческой дочери.

Я с интересом глянула на себя в зеркало. Мария Барятинская была настолько красива, что даже истощённая недельной лихорадкой в одежде с чужого плеча выглядела как кукла.

Груня тоже переоделась в чистое — в привычный для неё сарафан и рубашку из толстого полотна.

Когда мы наконец покинули баню, нас сразу проводили в столовую — к хозяину дома.

Илья Порфирьевич принялся угощать нас, заявив, что мужу моему тоже нужно попариться, а то «в чём душа держится». Попутно купец похвалил, как на мне выглядит наряд его дочери, и отмахнулся от попыток заплатить:

— Ерунда! Каська моя замуж вышла, раздобрила, ни в одно девичье платье не влезает, а на вас, пани, всё сидит ладно да складно. Я велел вам сложить с собой то, что не ношеное, в пути всё равно что носить, лишь бы чистое. Да и муж ваш уже расплатился. Не так часто удаётся мне на родину весточку передать.

Я промолчала.

Поняла, что Мещерский взялся отвезти какие-то бумаги или даже сувениры — военные корабли не досматривают, а если и будет досмотр, то к человеку с бляхой Третьего отделения сунуться не посмеют. Так что выгода для всех — и для купца, и для «пана Крушинского», и для меня.

Долгий обед проходил для меня вполне приятно — купец оказался мужчиной понимающим, потчевал, но без засилья, зато разговаривал с большим удовольствием, признаваясь, что соскучился по русской речи.

— Тут то на турецком, то на греческом болтают, али вот ещё на немецком. С приказчиками моими о цветах да стихах не побеседуешь, со слугами и подавно. А тут такая милая пани и так чисто говорит по-русски...

— Моя маменька была русской, — выкрутилась я, пробуя рыбный расстегай, к которому подали глубокую чашку наваристой ухи.

— А какого рода? — встрепенулся купчина.

И тут я поняла, что меня уже довольно давно допрашивают, а я сижу, развесив уши!

Понимая, что правду говорить нельзя, я попыталась отмахнуться:

— Род мелкий, вы и не слыхали, поди.

— Может, и не слыхал, а всё же? — Илья Порфирьевич влился в меня внимательным взглядом.

Пришлось судорожно вспоминать знакомые дворянские фамилии и выпалить то, что первым пришло в голову:

— Из Балашовых она была.

— Из Балашовых? А Пётр Александрович вам кем приходится?

— Троюродным дядей! — ляпнула наобум, молясь, чтобы мой навязчивый собеседник удовлетворился ответом.

Однако сделала только хуже. Купчина прямо расцвёл:

— Ох, а как его здоровьице-то? Доходили до меня вести, что Пётр Александрович приболел, хоть и молод ещё, едва тридцать минуло.

Я едва не схватилась за голову, осознав, что приписала себе родство с камергером самого императора. Пришлось кивать, поддакивать и делать вид, будто искренне обеспокоена состоянием дальнего родственника. А сама втайне мечтала сбежать и от улыбок, и от изобильной еды, и от компании хитрого купца, желающего подобраться через меня к важной персоне.

Счастье, что к столу вышел Мещерский — в статском платье, с влажными после купания волосами. Хозяин дома тут же переключился на него.

Пока они обсуждали дела, я дремала в огромном плюшевом кресле и действительно понимала женщин с портретов, уснувших прямо так, в середине дня.