Книга Ненужная княгиня 1, страница 117 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Станислав взял инструмент, перебрал струны, слегка подстроил и, глядя на меня, запел:

— На заре ты ее не буди,

На заре она сладко так спит...

Сердечко дрогнуло, но, вспомнив своё решение — не поощрять Мещерского, — я решительно подняла подбородок и принялась выбирать виноградинку покрупнее, делая вид, что музыка для меня лишь фон.

Завершив романс, Мещерский с лёгкой обидой в голосе сказал:

— Капитан, попросите мою жену спеть, её хрустальный голос звучит куда лучше моего!

Капитан немедля повернулся ко мне и заявил:

— Пани, вы же не откажете старику?

— Ну какой же вы старик, капитан? — рассмеялась я. — Хорошо, я спою для вас!

Еще идя сюда, я обдумала репертуар. В прошлой жизни очень любила петь и несколько лет даже участвовала в хоре от нашего музея. Так что в памяти хранилось много песен, но все более поздней эпохи, еще не созданные здесь. Однако парочка из них были знакомы и прежней Мари! Вот с них-то я и решила начать.

— Соловей мой, соловей,

Голосистый соловей!

Я пела, избегая взгляда Мещерского. Кажется, он понял мой посыл и сделал выводы.

К этому времени качка усилилась. Я вновь начала чувствовать тошноту, но помимо этого еще и голова разболелась. Однако одной песней отделаться мне не удалось. Едва я закончила — кают-компания взорвалась овациями. Сам именинник упрашивал меня повторить, так что пришлось петь, пока не осипла, тщательно выбирая романсы. Меньше всего я хотела спеть то, что еще не написано.

Когда голос мне изменил, а к горлу подкатил комок, я попросила пощады, ушла в каюту и, едва накинув капот, свалилась в глубокий сон, из которого выныривала только на короткие моменты — выпить воды или бульона под причитания Груни.

Во сне мне то и дело являлся Мещерский — то нынешний, суровый и сдержанный, то прежний — нежный и румяный юноша. Его отгонял князь Барятинский с перекошенным лицом, у которого за плечом маячила Елена фон Шталлер. Когда они доставали меня окончательно, я взывала к графине. Тогда появлялась Анна Гавриловна, разгоняла весь этот балаган и гладила мои мокрые от пота волосы, шепча молитвы почему-то Груниным голосом...

Очнулась я от резкого запаха нюхательных солей — вдохнула, подавилась слюной и чуть не отдала Богу душу, пытаясь откашляться.

— Вот и славно, пани, очнулись! — заявил на немецком какой-то тощий старикашка в потёртом чёрном костюме, резко пахнущем лекарствами.

— Что… такое? — я попыталась подняться, но без сил завалилась назад на узкую койку.

— Ничего страшного, пани, у вас была лихорадка, — тут старикашка схватил меня за запястье и сжал, выслушивая пульс, — она, к счастью, уже прошла, осталась только небольшая слабость. Очень советую вам выйти на свежий воздух, поесть бульона или даже взбитого яйца с мёдом или сахаром! Вам очень нужно подкрепить силы!

— Да, конечно, — рассеянно отозвалась я. — А где моя служанка?

Тип в чёрном отошёл в сторону, и я увидела встревоженные лица Груни и Мещерского.

— Благодарю вас, герр Беккер, — сказал Станислав. — Мы непременно выполним все ваши рекомендации, — и сунул старикашке несколько монет.

Тот, кланяясь, ушёл, а моя служанка, причитая, стала мне рассказывать, что после дня рождения у капитана я заболела и металась в лихорадке неделю, пока корабль шёл к Мальте. Уже тут мой «муж» помчался на поиски врача, а тот, осмотрев больную, заявил, что лихорадка уже ушла, сунул мне под нос флакон с нюхательной солью и выдал рекомендации, которые я слышала.