Книга Ненужная княгиня 2, страница 66 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

Барков кивнул, что-то пометил на полях, и беседа потекла дальше — вязкая и пустая, как сироп.

Вопросы тянулись бесконечно. Даты, имена, порты, где останавливались.

Я отвечала почти механически, лишь бы скорее закончить. Голова начала тяжелеть, глаза слипались. Мыслями я была уже в своей комнате, в «доме для свидетелей», где можно наконец вытянуть ноги, а не изображать птичку на жёрдочке, удерживая осанку на неудобном, твёрдом стуле.

— ...и последнее, — Барков вдруг кашлянул, привлекая моё внимание.

Он выложил на стол передо мной несколько бумажных конвертов, заполненных изящным ровным почерком.

— Что вы скажете об этом, княгиня? — спросил тихо.

Я взглянула на верхний лист — и застыла. Всю сонливость как ветром снесло.

Это был не отчёт. И не протокол допроса.

Это были письма. Те самые, которые Мари — настоящая Мари — писала великой княжне Марии Николаевне. Это был её почерк. Точнее, теперь уже мой.

Я перевела взгляд на Баркова.

Тот смотрел на меня спокойно, выжидающе. А я ощутила, как сжалось горло.

Сглотнув, я всё же взяла тот конверт, что лежал поверх остальных. Печать была сломана, от бумаги тонко пахло духами — немного резеды, зелёное яблоко, бергамот...

Но стоило его уловить, стоило лишь коснуться бумаги, вглядеться в изящный почерк с наклоном, с завитками на прописных буквах, которому Мари училась в пансионе благородных девиц, как голова закружилась.

Слова поплыли перед глазами, но не потому, что я их читала — я их вспоминала. Они появлялись в памяти один за другим, будто мои собственные.

«Мэри, дорогая моя, я не могу больше молчать...»

Мэри... Да, именно так называли великую княгиню Марию в императорской семье. Её подруге Мари Березиной это тоже было позволено.

Я внезапно представила — нет, не представила, а почувствовала — как сижу за секретером, но не в Неаполе и не в поместье Березиных, а в петербургском доме Барятинских, том самом, куда Мари после свадьбы привёз супруг и где она начала хиреть. Вечер, свечи оплывают, с улицы доносится цокот копыт и перестук колёс по мостовой, а она (то есть я) пишет, торопливо, почти без поправок, потому что слова рвутся наружу.

«Эта женщина, мадам Л***, оказалась права. Я не поверила ей, и вот — Станислав мёртв, а я замужем за нелюбимым, и это моя епитимья, наложенная мной на саму себя до конца моих дней. Заклинаю тебя всем святым, не позволь такому случиться с нашей Адини. Она ещё слишком юна и невинна, чтобы уйти...»

Я вспомнила, как тряслись руки. Как Мари откладывала перо, сжимала пальцы, потом снова бралась за письмо. Как она боялась, что не успеет, что письмо перехватят, что великая княжна не поверит.

«Я знаю, ты назовёшь меня суеверной. Но французская сивилла не ошибается. Её предсказания сбываются — и я тому доказательство. А если мои слова не убедят тебя, то вспомни императора нашего покойного Александра. Мадам Л*** предсказала ему скорую смерть, если он не отречётся от трона, и оказалась права! Если Адини выйдет за принца Фридриха — она умрёт. Я чувствую это. Я знаю это. Ты должна вмешаться, Мэри. Ты должна сказать императору. Останови этот брак, умоляю тебя…»

Я вспомнила даже то, чего не было в письме. Как Мари, запечатав конверт, долго сидела неподвижно, глядя на догорающую свечу. Как потом встала, подошла к окну и смотрела в ночное небо, шепча молитву, в которой просила прощения у Станислава Мещерского и у Бога.