Книга Чужой ребенок, страница 51 – Элли Чэндлер

Потом положила телефон на камень экраном вниз.

И вот здесь у меня всё-таки поехало.

Я обхватила себя руками и просидела так минут пять.

Плакала я о другом. Не о нём — тот человек кончился в феврале, у ступеней сцены. Я плакала о женщине, покупавшей плитку три недели и выбиравшей музыку для первого танца, потому что вот она исчезала совсем. Из неё сегодня стирали последний файл.

Мне было её жалко. Она была хорошая, и она правда думала, что впереди у неё всё.

Я поплакала и перестала.

Потом умылась, оделась в его джинсы и свитер и позвонила Разумовскому.

— Игорь Петрович, доброе утро. Я по поводу понедельника.

— Катерина! — Он обрадовался в трубку. — Приезжай, ждём.

— Я не приеду.

Пауза.

— Я остаюсь у Ковалёва, — сказала я. — Спасибо вам за предложение.

— Кать, ты подумай. У меня тебе партнёрство через год.

— Игорь Петрович, я подумала. — Я смотрела за стекло. — Вы мне сказали переждать полгода. Я пережду.

Кириллову я написала тем же утром: благодарю за приглашение, вернуться не готова.

В зеркале в прихожей я себя увидела в двенадцатом часу.

Зеркало там во всю стену, от пола, в чёрной раме. Я шла к консоли за ключом и остановилась.

Из зеркала на меня смотрела женщина.

Чужие джинсы, свитер на два размера больше, босые ноги. Волосы после вчерашней укладки, собранные рукой в узел. Ни грамма косметики. Опухшие веки.

И плечи развёрнуты.

Я стояла и разглядывала её долго, минуты три.

Год назад я, помню, часто смотрелась в зеркало в прихожей на Пресне — перед выходом, проверяя блузку и помаду. Там стояла ухоженная женщина тридцати лет, с кольцом, с планами на декабрь, с уверенностью в завтрашнем дне.

Ей четыре года врал мужчина. У неё восемь лет крала подруга. Она ничего не видела, потому что смотрела на себя и ей нравилось.

Я вспомнила её на кухне с телефоном, придумывающую три объяснения за четыре секунды. Вспомнила, как она сидела на четверти кровати и просила разрешения прикоснуться.

Я смотрела в зеркало и понимала: женщина, стоящая тут сейчас, той девочке пригодилась бы. Та сама бы к ней пришла и попросила помощи.

Мне тридцать один год.

У меня есть квартира на Пресне, возвращённая подписью на соглашении. У меня есть имя, отмытое при ста двадцати свидетелях. У меня есть работа и человек, оставивший мне утром носки с биркой и записку в четыре строки.

И у меня есть то, о чём я не подозревала в ноябре.

Я знаю, что выдерживаю.

Меня выкинули на улицу в ноябре, без денег и документов, в халате. Я спала в общем зале хостела под чужим пледом. При сорока людях меня объявили женщиной, покупающей смерть ребёнка. Я поднялась и всё вернула за сто восемь дней.

Ничего страшнее со мной уже не случится. И даже если случится — я теперь знаю, что делать.

Я подняла руку и заправила прядь за ухо. Женщина в зеркале сделала то же самое.

Я взяла ключ с консоли.

Телефон на кухне зазвонил. Незнакомый номер.

Я вернулась и взяла трубку.

— Екатерина Андреевна? — Женский голос, деловой. — Здравствуйте, это приёмная Ковалёва. Станислав Юрьевич просил передать: совет закончится в четыре, машина за вами придёт в половине пятого. Он сказал, вы поймёте.

— Я поняла.

— Хорошего дня.

Я положила трубку.

Потом взяла записку с острова, сложила её вчетверо и убрала в карман чужих джинсов.

В прихожей я задержалась ещё на секунду.