Книга Чужой ребенок, страница 54 – Элли Чэндлер

Я закрыла её и больше туда не заходила.

Ужин мы устроили в мае.

Идея была его. Мы сидели вечером у него на кухне, и он сказал, что нас пора показать вместе за столом, а не в холле под руку.

— Восемь человек, — сказал он. — Свои. У меня в квартире.

— Зачем?

— Затем, что рынок должен видеть постоянство. Один вечер — это скандал. Ужин на восемь человек через три месяца — это союз.

Мы позвали Разумовского с женой, партнёра Станислава по фонду с супругой и двоих юристов с рынка. Готовили в ресторане, подавали дома.

Я приехала за два часа и расставляла тарелки.

Вот что странно. Я четыре года жила с мужчиной, и мы принимали гостей раз двадцать, и я всегда делала всё одна: меню, закупка, сервировка. Сергей выходил к столу.

Станислав в этот вечер резал хлеб, менял тарелки и трижды уходил на кухню за водой.

Ужин прошёл хорошо.

Разумовский рассказывал байки из девяностых, жена его смеялась, партнёр по фонду спорил со мной про поправки и проиграл спор дважды. Меня спрашивали про фармацевтическую сделку, и я отвечала, и слушали меня внимательно.

Один раз меня всё-таки задело.

Жена Разумовского, женщина лет шестидесяти, тронула меня за руку и сказала тихо, между блюдами:

— Катенька, вы держитесь молодцом.

Я улыбнулась и ответила что-то про работу.

Она имела в виду хорошее. Я это понимала. И всё равно у меня внутри дёрнулось. Значит, за столом сидит женщина, вынужденная держаться. Значит, они это видят.

Никто больше ни разу не упомянул февраль.

Я заметила это ближе к десяти. За столом сидели восемь человек, знающих мою историю до последней подробности, — и никому в голову не пришло сказать о ней вслух. Меня перестали обсуждать. Меня начали приглашать.

В половине двенадцатого гости разъехались.

Мы стояли с ним на кухне среди тарелок.

— Ну как? — спросил он.

— Сработало.

— Я не про это спрашиваю.

Я посмотрела на него.

— Мне было хорошо, — сказала я. — Первый раз за долгое время мне было просто хорошо, без задачи.

Он кивнул и стал составлять тарелки в мойку.

Я стояла и смотрела ему в спину.

— Станислав.

— Да.

— Вы сказали в апреле «когда мы поженимся».

Он выключил воду.

— Сказал.

— Вы это серьёзно?

Он повернулся, вытирая руки полотенцем.

— Екатерина Андреевна, — сказал он. — Я в шутку не разговариваю.

Я стояла и держалась за спинку стула.

Внутри у меня в эту секунду было сложно. Там было тепло и там было страшно, и страх этот шёл из очень старого места: в двадцать девять я уже слышала, что впереди у меня всё, и покупала под это плитку.

— Мне нужно ещё немного времени, — сказала я.

— Я знаю.

— Вы не спрашиваете сколько.

— Не спрашиваю. — Он повесил полотенце. — Идите спать, у вас завтра банк в девять.

Я пошла по коридору к гостевой.

У двери остановилась.

— Спокойной ночи, Стас, — сказала я.

Я впервые назвала его так.

Он поднял голову от мойки.

— Спокойной ночи, Катя.

— Екатерина Андреевна, к вам человек.

— Записан?

— Нет. — Секретарь помялась в дверях. — Он говорит, вы поймёте. Костров... нет, Костин. Константин.

Я подняла голову от монитора.

— Проводите.

Он вошёл, и кабинет стал маленьким.

Метр девяносто с лишним, плечи в проём, спортивная куртка поверх футболки. Летом он выглядел ещё крупнее. В руках он держал пластиковую папку и не знал, куда её деть.