Книга Психотомия, страница 231 – Игорь Артюхов

Он взял со стола лист бумаги, надел очки и начал перечислять:

— Главный внештатный детский эпилептолог Фельдман Генрих Соломонович покидает должность по состоянию здоровья. Главный внештатный специалист по перинатологии Переправин Александр Петрович отстранён до выяснения обстоятельств. Главный внештатный онколог округа Строганова Елена Павловна отстранена с занимаемой должности. Главный протезист Чижену Спиридон Иоландович также отстранён от должности. Также, увы, заместитель министра Веретенников Дмитрий Рудольфович подал в отставку по собственному желанию.

Он помолчал, будто давая каждому имени осесть в головах присутствующих, и добавил:

— И я хочу всех вас уверить: я оказываю всестороннюю помощь и поддержку следственным органам… А пока на их место назначены новые наши коллеги. Прошу любить и жаловать.

Министр мягким, почти театральным жестом указал рукой на пять стульев, стоявших у стены. Сидевшие за длинным столом обернулись – на стульях сидели соломенные фигурки в человеческий рост, на деревянных колышках, с нашитыми пуговицами вместо глаз и кривыми, наспех пришитыми улыбками из цветной бумаги. Они сидели неподвижно и смотрели на присутствующих своими пуговичными глазами.

Министр снял очки, аккуратно положил их на стол, сложил руки в замок и произнёс с той же ровной, почти скучающей интонацией:

— В общем, по кадровым вопросам мы обсудили. Прошу переходить к следующему пункту повестки…

Павел Артурович оторвался от бумаг и, зевая, глядел в окно. За решёткой ветер трепал еловые лапы, одна ветка сухо и настырно скребла по стеклу. Приём обещал быть скучным: пара кататоников, один шизофреник с бредом про чипы, ипохондрик с воображаемой опухолью в кишечнике и студент с суицидальным эпизодом, который будет просто сидеть и молчать.

Посередине кабинета стояло кожаное кресло – тяжёлое, с высокой спинкой и широкими подлокотниками, на которых темнели засаленные пятна от ладоней. Обивка на сиденье давно продавилась под чужим весом. Под креслом лежал линялый коврик, сбитый чуть вперёд, а из-под его бахромы выглядывали металлические полудужки с замочками. Защёлкивались они на щиколотках особых пациентов холодно, с окончательным звуком. Костоглодов любил этот звук.

Доктор с досадой прокручивал в голове своих «особенных» пациентов. Их пока было трое, и никто из них не смог пережить его ударную «терапию». Первый пациент продержался самый максимум – трое суток, остальных санитары вынесли в морг ещё в первый же день.

Первого звали Серёжа Ладыгин – молодой доктор, у которого шизофрения манифестировала ярко и неожиданно, в двадцать семь лет. Он сидел в этом самом кресле месяц назад, привязанный по рукам и скованный кольцами на ногах, тряс лысеющей башкой и вращал глазницами, глубоко посаженными в массивные надбровные дуги. Голова у него была похожа на киви: бурая, с гладкими плешивыми островами, и казалось, будто в кожу воткнули иглы ежа, так и оставив их торчать. Физиономия, застывшая в вечной судороге праведного гнева, переливалась всеми оттенками багрового – от кирпичного на скулах до свекольного на лбу, когда он переходил на крик.

— Запретить! БАДы запретить! Срочно! Остеопаты – они повсюду, изъять у них деревянные молотки! Пептиды – в пептидах яд! Доктор, чего вы смотрите?! Звоните в правительство! Нужно срочно оцепить здания медуниверситетов!